Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 5 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

Нет, не все это было враньем. Вера и вправду обожала заброшки и много где успела побывать – в московских промзонах, где старые заводские здания каждый год грозились снести, а они все стояли, поблескивая фасеточными панелями зеленоватых стеклоблоков. И в паре заброшенных пионерлагерей и загородных пансионатов. И даже в наполовину сгоревшем подмосковном детском саду – старом, еще деревянном и успевшем, разумеется, породить городскую легенду о сумасшедшей воспитательнице, которая в тихий час повесила здесь семерых детей, а потом подожгла здание и повесилась сама. Все свои походы Вера тщательно документировала, а потом выкладывала фото и видео в Сеть.

«Какая хтонь», – писали редкие комментаторы.

«Жутко, почему не отремонтируют или не снесут на фиг. Там наркоманы шарятся и маньяки всякие».

«Строили на века для людей алегархам не нужно разворовали…..»

Вера их не понимала – некоторых буквально, потому что мысль терялась в путаных потоках сознания без знаков препинания. А большинство – потому, что они не видели красоту, которую она пыталась до них донести. Настоящих ценителей заброшек до знакомства с завсегдатаями «Чата ГПТ», открывшего для нее скрипучие двери в сообщество фанатов запустения, она в интернете практически не встречала.

Войдя в очередное заброшенное здание, сделав пару шагов по битому кирпичу и осколкам стекла, Вера всегда ощущала тихую радость. За дом, освободившийся наконец от своих назойливых обитателей. За оставшуюся мебель, брошенную как попало, – о, какие прекрасные высокие кровати ей попались как-то в полуразрушенном доме отдыха. Теперь отдыхали они, никто больше их не продавливал, не ворочался, не спаривался торопливо под мерные стоны уставших пружин. Никто больше не мял бока игрушечным зайцам и не бросал об пол кубики в полусгоревшем детском саду. Дожди смыли следы манной каши с оставленных на кухне тарелок. Мох и грибы прорастали сквозь перекрытия и страницы забытого в покосившейся даче томика Пушкина. Освобожденные от людей дома возвращались в природу, сливались с ней – как Вера в глубоком детстве, когда гуляла по лесу и иногда вдруг остро чувствовала, что стоит сейчас остановиться, упасть в траву, подождать немного – и вьюнки оплетут ее ноги, черника прорастет сквозь живот и грудную клетку, мох мягко обнимет лицо. С возрастом странные лесные переживания пропали, и Вера думала, что это, наверное, были принесенные из предшествующего рождению небытия воспоминания о том, откуда она пришла, откуда приходят все люди и куда возвращаются – в природу, в землю, в траву и дождь. Теперь это чувство, смутное воспоминание о воспоминаниях, будили в ней заброшенные здания, когда она бродила по ним в одиночестве, с нежностью прикасаясь кончиками пальцев к гнилым доскам, к рыхлому кирпичу, глядя на полуобвалившиеся лестницы и колонны. Вовсе не умирающими были эти дома, они были полны радости освобождения и возвращения – и Вера приходила, чтобы разделить ее, фотографировала и снимала видео, чтобы и другие смогли ее почувствовать. За этим она и приехала в Воркуту, столицу заброшек, – ну, не только за этим, конечно…

— А зачем еще? – оживился Артем.

Вера мысленно заметалась, но быстро нашлась:

— У меня тут дедушка похоронен.

— Шахтер, небось?

— Да.