Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 50 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

— Только не говорите ребенку, что это мертвецы сами пируют! – предостерегал ее мой папа, и она опять фыркала. Но то, что она не спорила с папой, при этом не опровергая его слова, почему-то убеждало меня в наихудшем сценарии: едят мертвецы, а оставшееся прибирают себе колдуны. Хорошо еще, что я знала и соблюдала правила, а значит, ничего мне не грозило.

И еще я видела кладбищенских крыс, устраивающих норы в заброшенных могилках. Они тоже никогда не голодали, и причина их безбедной жизни вовсе не так ужасна, как можно заподозрить в первую очередь. Мертвецов им есть совершенно не обязательно, если вы об этом подумали.

На самом деле обычай оставлять еду на могилах, чтобы ее могли забрать неимущие и нуждающиеся, очень правильный, но сейчас он уже утратил первоначальный посыл. Это я узнала, став постарше, но и тут бабушка постаралась со своими байками да быличками.

На нашем кладбище есть одна могила, совсем не примечательная, обычная, но я всегда внутренне сжимаюсь, когда вижу аккуратно вывешенные на оградке пакетики с конфетами и особенно с печеньем. Хотя здесь похоронены совсем незнакомые люди, они все равно в силу обстоятельств воспринимаются как соседи, как знакомцы. Бабушкины соседи.

Бабушка очень скупо рассказывала о своем детстве, о деревне, в которой родилась, но зато если уж что-то вспоминала, то на меня это, как понимаете, производило неизгладимое впечатление. Благодаря своеобразным бабушкиным спонтанным воспоминаниям я, к примеру, никогда не ем плесневелую пищу, даже если у фрукта тронут только бочок, если точечка на корочке, которую легко срезать и выбросить, когда очень жалко из-за такой, казалось бы, ерунды выбрасывать весь продукт. Сейчас я уже научилась справляться с приступами паники, когда по недосмотру укусишь булочку, а по вкусу понимаешь, что не напрасно пишут срок годности, даже если внешне вроде бы все в порядке. Любой овощ с едва наметившимся потемнением на кожуре немедленно отправляется в мусорку, как и батон хлеба, даже если есть сомнения по поводу белой паутинки на корочке, что это просто мука, самая обычная мука. Такой хлеб никогда не пойдет на сухарики, банка вкуснейшего варенья не спасется простым снятием верхнего слоя, а экзотический фрукт, с большим трудом добытый в несезон, так никогда и не будет мною попробован.

Потому что на целое семейство бабушкиных однодеревенцев (так она их называла, непривычно для моего уха, и фыркала, когда я поправляла на «односельчан»: «Не село у нас, а деревня!») колдун наслал порчу, от которой половина домочадцев умерла, а выжившие остались без рук и ног.

Бабушка называла их по прозвищу отца семейства – Щербатый, а потому все в семье ходили под общим наименованием Щербатёнки. А фамилия их была как раз та же, что и на могильном памятнике, про который я упомянула.

Щербатёнки эти жили не то чтобы бедно, но особым достатком похвастаться не могли. Жена Щербатого родила пятерых детей, младшему из которых на момент событий было чуть меньше года, и, кажется, это была девочка. Все они, несмотря на вспыльчивый нрав Щербатого (он ввязывался во все драки и вообще предпочитал решать любые проблемы кулаками, за что и сам был неоднократно бит, потерял передний зуб и приобрел кличку), ничем особо не болели, крепко спали и с аппетитом ели, когда было что.