Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 53 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

А раз соседи, то и отношение к ним поневоле другое. Запоминаешь совершенно ненужные подробности и про их жизнь, и про жизнь их детей. И про смерть их детей…

Мой прадедушка, которого я знаю только по рассказам, тот самый, чья могила неизвестна, утеряна, в семилетнем возрасте потерял всех родных, единственным выжив после тяжелой болезни. На похоронах мальчик не пролил и слезинки, а потом, уже взрослым, рассказывая о тех трагических событиях, непременно начинал посмеиваться: «Вот пригласили мальца на унылую свадебку, а я не пришел!» Кто говорил: веселый малый, оптимист! Кто обвинял в черствости и осуждал.

По мне, так бедный ребенок, в одночасье ставший круглым сиротой, радовался, что обманул смерть, а сам факт присутствия на похоронах своих родителей, бабушки и тетки, где его вдобавок заставили каждого из родных покойников поцеловать «на прощание», просто стерся из его памяти, будто и не было ничего, будто бы маленький мальчик так и остался дома, забившись в щель между лавкой и сундуком, спрятавшись от смерти, от ставших вдруг чужими соседей, расхаживающих в страшных черных одеждах по его дому, точно по своему. Его там не было, он перехитрил их всех.

В детстве смерть – что-то очень далекое, тебя не касающееся и несуществующее. Кажется, что с ней можно договориться, провести ее, заболтать, ускользнуть незаметно, пока она отвлеклась. Кажется, что ты бессмертен, что с тобой ничего не случится, как не случалось раньше.

Детские могилки особенно царапают этой неожиданной несправедливостью, эти милые фотографии с бантиками, иногда в зимних шапочках – последний снимок, сделанный во время семейной прогулки или снятый школьным фотографом для общей фотографии класса (1-й «Б»), с маленькими игрушечками среди искусственных цветов, даже если с тех пор прошло сорок лет, – значит, приходит к ним мама или папа, к своему «сыночку Ванечке», к своей «милой любимой Аленушке».

На одной очень старой, со стертыми от времени надписями могильной плите долго-долго лежал красный пластмассовый самосвал. Жутко было предполагать, что это подарок для кого-то под плитой, уж больно старинной и заброшенной она выглядела. Вероятно, игрушку принес с собой мальчишка, чтобы не скучать в то время, пока взрослые прибирают непонятную ему клумбу. И забыл там же, где играл. Может быть, там много лет, а то и век назад был положен под землю такой же непоседа, который с радостью воспринял гостя с игрушкой. Что живой мальчик игрушку забыл – легко понять, а взрослые, вероятно, не стали возвращаться за потеряшкой, точно так же рассудив: если осталось, значит, так надо. Покойник-то не просит, а свое возьмет.

Помню, какая-то незнакомая старушка подловила меня у такой могилки с игрушками, которые я рассматривала, пока бабушка отвлеклась, и доверительно сообщила, что маленькие детишки не понимают, что умерли, и часто плачут, ищут маму. Не надо их отдельно хоронить, только к кому-нибудь, чтобы предыдущие покойники успокоили, утешили. «Среди своих детей покоюсь от людей». И если такой плач услышишь, то не нужно пугаться, только пожалей и мысленно приободри. А если у них с могилки игрушечку заберешь, они обязательно придут возвращать свое. Добрая такая старушка, откуда только они берутся со своими советами, стоит только ребенку остаться без присмотра? Но вот тоже по-соседски, будто и не чужой тебе вовсе детеныш – на одном кладбище родные похоронены.