Книга Приходи вчера, страница 36 – Татьяна Мастрюкова

Что может быть ужасного в стоптанной детской обуви? Стопер даже не задумывался над этим. В холодном поту, с сильнейшим сердцебиением и приступами сердечной боли от страха, дрожа и передергиваясь всем телом от любого шороха, он сидел на чердаке заброшенного дома и боялся закрыть глаза. Ощущение было, будто все тело и сознание затекли, как затекает от неудачного положения рука. Вы можете шевелить пальцами, трясти рукой, брать ею вещи, но одновременно с этим онемение дает ощущение чего-то чужого, не своего. Вы не чувствуете руку. Точно такое же онемение всего тела охватило его. Но ужаснее всего было какое-то разделяющееся, раздваивающееся сознание, когда одновременно и ты, и не ты.

Он реально понимал, что с ним творится нечто ненормальное. Дикий, первобытный, всепоглощающий страх перед невозможностью управлять собой, своими мыслями, своим существом; и неизвестно, что ждет тебя впереди. Как поступать, что предпринимать? Нет ничего хуже псевдогаллюцинаций: от того, что снаружи, можно убежать, защититься, от того, что внутри тебя, спастись невозможно.

Полная беспомощность. Жуткая мысль: «Что будет со мной, где буду я, когда в моем теле поселится совершенно новое чужое сознание?»

Что управляло этим одиноким сандаликом? Почему оно так хотело быть поближе к живому человеку и как дурацкая черта, нарисованная мелком от тараканов, ухитрялась этого человека защищать? Смешно будет потом вспоминать: новые свойства «Машеньки»!

Стопер вообще не смеялся, вспоминая.

Едва небо за чердачным окном посветлело и начали подавать голос птицы, стопер выключил едва работающий фонарь и осмелился встать на ноги. Ночью он периодически проваливался в забытье, но тут же встряхивался и беспорядочно шарил лучом света по чердаку. Сандалик оказывался то тут, то там, то ближе, то дальше. Сейчас стопер ясно видел его лежащим на потолочной балке. Будто и не падал никуда. Солома на полу казалось нетронутой, а следы мелка от тараканов вообще были едва различимы, в некоторых местах даже стерлись.

Шмотник и пенку он скинул вниз из окна, чтобы не мешали спускаться. Еле слез по той же яблоне, совсем не с той легкостью, с какой забирался вчера. Потом специально обошел вокруг дома, продираясь через разросшийся кустарник и крапиву в человеческий рост. Заставил себя обойти, думал, увидит и успокоится. Никаких следов животных, подкопов, оторванных досок, разбитого окна, никаких лазеек. А когда не нашел ничего, подхватил шмотник (пенка застряла где-то в ветвях яблони, доставать не стал) и, ломая ноги, помчался прочь из деревни. Думал добежать до дороги, а там пойти обратно, откуда приехал, куда развернулся водитель «буханки». Только вот дороги все не было и не было, и указателя не было, зато через несколько часов стопер смог добраться до вполне себе нормальной трассы, по которой ездили вполне себе нормальные автомобили.

На сей раз никого стопить не стал, дошел до автобусной остановки и спустя некоторое время уже сидел в душном салоне междугороднего автобуса, зажатый с обеих сторон нормальными, живыми людьми. Удалось немного вздремнуть, но все равно тревога не отпускала. Поэтому стопер открыл глаза и стал разглядывать пассажиров напротив.

На коленях у уставшей матери, бездумно глядевшей в окно и явно ничего не видевшей, сидел мальчишка лет пяти-шести. Его тоже разморило от духоты и скуки. Наш стопер скользнул по женщине с ребенком взглядом, и что-то его зацепило, он сам сначала не понял что. А когда внимательнее пригляделся, увидел, что мальчишка раскачивает ногой, мерно и гипнотизирующе. Причем одна нога у него в сандалике, а вторая, которой он и качает, — босая, вся в пыли и грязи. А тот сандалик, который есть, — темно-синий, с обтрепанным ремешком и стертым мыском. Очень знакомый такой сандалик.