Книга Магазин работает до наступления тьмы, страница 68 – Дарья Бобылева

— Понимаете, так просто и не расскажешь. Я же сама видела, муж говорит — померещилось тебе, а мне не мерещилось. — Внучка приложила к глазам платок. — Руки вот такенные стали, длинные, как у обезьяны, ой… Не было у него при жизни таких рук, не бы-ло, а они в заключении пишут: «гигантизм»! Ничем он таким не болел, и роста среднего, что я, деда своего не помню!.. Вот такенные ручищи, а от пояса нет ничего. То есть совсем нижней части нет, так и не нашли, и срез такой ровный, чистенький, как… — она понизила голос, — как окорок свиной на рынке, образно говоря. Будто из пластилина он стал — тут растянули, там оборвали, да так и оставили…

— Кто оставил? — заинтересовалась Матильда.

— Я разве знаю? Я образно говорю! — испуганно махнула платком внучка. — Вроде бы один он в квартире был. Дверь изнутри заперта, при мне вскрывали. А дворник накануне шел мимо и видел в окнах свет. Такой, говорит, зеленоватый и колеблется, типа северного сияния. Он из Душанбе, откуда он знает, как северное сияние выглядит?

— Может, он тоже, — задумчиво проговорила Матильда. — Образно… Избавляться от вещей пытались?

— Ну, как пыталась… Хотела сервиз фарфоровый одному человеку продать, старинный, на двенадцать персон. А он глянул и говорит: на фарфоре микротрещины. И ушел сразу, даже чай не допил. Нет там трещин никаких!.. А после этого, — внучка шмыгнула носом, — мне дед сниться стал. Ругается, говорит, чтоб не выкидывала тут ничего, сохранила ему квартиру, как было. Страшный, ручищи вот такенные, а главное — при жизни он так никогда не выражался…

— Бывает. А кроме того человека с фарфором не приходил никто? Типы подозрительные тут не крутились? А то некоторые их, знаете ли… чуют.

— Что значит — их? — вытаращив глаза, тихонько переспросила внучка.

— Вещи не в себе.

— Да почему не в себе, говорю же — здоровый он был человек…

Матильда еще раз огляделась и наконец поняла, почему так странно себя чувствовала с тех самых пор, как переступила порог этой квартиры. Собственное ее чутье на вещи не в себе было очень слабым, оно чаще обманывало, чем подсказывало. Но сейчас стрелка этого внутреннего компаса вертелась во все стороны не потому, что он опять барахлил, а потому, что искомое было повсюду. Вот в чем заключался объединяющий принцип причудливой коллекции.

Покойный коллекционер собирал вещи не в себе.

Такие люди встречались, пусть и довольно редко. Неизвестной природы чутье, в котором они сами себе чаще всего не отдавали отчета, тянуло их к предметам из других осколков. Хозяин считал, что чем больше слоев прошел предмет, тем притягательней он для подобных собирателей, и звал их землеройками, потому что ради вожделенной вещи не в себе они буквально рыли носом землю. Небогатые землеройки копались на свалках, обеспеченные — бились на аукционах за какую-нибудь не имеющую ни художественной, ни коммерческой ценности безделушку, порождая вокруг нее необъяснимый ажиотаж. Это из-за их фанатичного желания завладеть вещью не в себе неожиданно взлетали в цене наборы мельхиоровых ложечек или собрания сочинений низверженных вождей — лишенные чутья антиквары наивно полагали, что раритетами вдруг стали все подобные предметы, а не один-единственный с особыми свойствами. И, что самое удивительное, обладатели чутья зачастую сосуществовали со своими коллекциями вполне мирно, как будто интуиция подсказывала им, чего не стоит делать с вещами не в себе, чтобы не пробудить эти самые свойства. Трудные предметы с чувственными проявлениями, вроде часов-«луковицы» инженера Войцеховского, действительно были редкостью. Обычно вещь не в себе просто не следовало, к примеру, надевать на себя, или выставлять под лунный свет, или ронять — и она годами спокойно дремала на полке, радуя сердце коллекционера. У каждого предмета были свои особенности, и порой действия, нарушающие технику безопасности, были так сложны, что владельцу просто в голову не приходило провернуть с вещью нечто подобное.