Онлайн книга «Магазин работает до наступления тьмы 2»
|
Хозяин пытался напоминать себе об этом, но все равно видел лишь сопливую девочку, которая, беззвучно шевеля губами, водила пальцем по газетным страницам и иногда вдруг с восторгом показывала ему картинку — рекламу крема от веснушек или магазина дамских платьев. — Моей подопечной стоило бы сменить кадавра, — сказал он на очередной отчетной беседе. — Вы хотите, чтобы у сноходца все-таки хватило сил оторвать вам голову и вышибить дверь к чертям? — съязвил господин Канегисер и неожиданно оживился: — Погодите, монада определилась с родом? Обыкновенно они предпочитают мужской. — Она без ума от платьев, цветов и шляпок. Ищет в газетах рисунки и тайком пытается их вырвать. — Это еще ничего не значит. — Вы правы. * * * Как-то, прогуливаясь по бульвару после очередного бессмысленного сеанса, он с удивлением обнаружил, что стоит у галантерейной витрины и разглядывает все эти банты, кружева и вуали. Деревянные головки манекенов смотрели на него с укоризной, как будто знали, что у девочки, томящейся в подземелье неподалеку, нет ни гребня, ни перчаток. Как будто знали, что накануне она вырвала из очередного архивного номера все картинки с модными дамами и спрятала их в чулок, чтобы любоваться красотой в одиночестве, когда ее ненадолго оставляют в покое… И он все-таки купил ей шляпку с розовой лентой. В благоухающей лавочке, где продавщицы наперебой спрашивали, любит ли она брошки и не нужна ли ей сеточка для волос, он ощущал себя настолько громоздким и неуместным, что сбежал, забыв взять сдачу. Головной убор оказался безбожно велик, пришлось подвернуть поля, чтобы она хоть что-нибудь видела. Но она все равно была в восторге, ходила по комнате с прямой спинкой и высоко задранным подбородком и твердила: — Красивая. Красивая. Потом бережно сняла шляпку, поднесла ее к лицу, вдохнула сладковатый запах магазинной отдушки и прошептала: — Матильда… — Ты запомнила имя той несчастной? — удивился он. — Да, Матильда была очень красива, но ты в своем безрассудстве уничтожила ее красоту. И сгубила еще двоих ни в чем не повинных молодых людей… Не успел он и глазом моргнуть, как она повисла на нем, запустив пальцы под кашне и раздирая шов отросшими ногтями. Она пиналась, кусалась и истошно вопила: — Нет! Я — красивая! Я — Матильда! Утихомирить полувершковую фурию удалось только с помощью дежурившего в коридоре помощника господина Канегисера. Монаду на несколько дней поместили в кондильяков короб, сеансы по установлению психической связи временно прекратились. А когда он вновь вошел к ней в комнату с тщательно загримированным припухшим укусом на щеке — раны у него теперь заживали плохо, как у голодающего, — и, напустив на себя учительский вид, спросил, понимает ли она, за что была наказана, она уставилась на него в упор и тихо повторила: — Я уронила канделябр. * * * Она быстро учила буквы и цифры, с лету вызубрила и длинную цитату из «Русской грамматики» Смирновского. Было забавно и жутковато слушать, как она на все лады повторяет: «Россия — наше Отечество. Смерть неизбежна. Дитя, оглянися! Впредь тебе, невежа, наука…» Больше всего ей нравились рассказы о животных и об автомобилях. Жадное детское любопытство к внешнему миру сочеталось в ней с детским же упрямством. Узнав в подробностях печальную судьбу красавицы Матильды, чей образ не давал ей покоя, она продолжала твердить, что не сделала ничего плохого и вся ее вина заключается в опрокинутом канделябре. Читая вслух записанные газетчиками сетования безутешных родственников и друзей, он замечал, как она горестно морщит лоб и выпячивает нижнюю губу, делаясь совершенно неотличимой от растроганного печальной сказкой ребенка. Но признавать, что ответственность за произошедшее лежит на ней, она упорно отказывалась, а ведь чувство вины, равно понятное и человеку, и духу, могло бы стать добротным крючком для установления психической связи. |