Книга Сказки печали и радости, страница 104 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

— Не боись, оправишься, – успокоила его старуха. – Дело ты уже сделал. И надо же – получилось! Ишь, какой славный ты теперь! Све-етлый. Такого всякая птица примет.

«Издевается», – мрачно подумал Инавко. В самом деле – к ведунье мало кто заглядывает, а тут такая потеха – целый царевич, теперь еще и не совсем живой.

С большим трудом он поднялся на ноги, кое-как добрел до лохани, что стояла у печи. Старуха хотела было помочь, но Инавко отмахнулся – сам, мол, справлюсь. И посмотрел в воду, сквозь плавающие в ней ягоды остролиста.

Сердце замерло. Боясь поверить, он коснулся лохани, затем – собственных прядей, таких же пшеничных, провел по лицу. Все еще Инавко. Вот только по всей коже бежали золотистые прожилки, а в глазах плескалось пламя – не колдовское, не лихое, а теплое, такое, какое бывает в печи зимой. Согревающее.

Глянешь раз – точно сам Ярила в гости зашел, глянешь два – нет, человек, глянешь три – да ведь он же!

Умывшись, Инавко поплелся к постели и рухнул. Казалось, тело позабыло, как двигаться, а пытаться заново не было сил. На лбу проступила испарина. Грудь сдавило.

— Ничего, – донесся до него скрипучий голос ведуньи. – Отлежишься, отогреешься – и будешь завтра целехонький!

Как заново родился. Хотя почему «как»? Душа вон чуть не отошла к чурам, точнее – он сам отодрал кусок и отправил его туда. Пусть теперь скачет зверем на далеких полях, забавляет Велеса.

…Хорошо хоть крестик додумался снять. Иначе бы духи его убили. Уж чего-чего, а иноверцев они жаловали еще меньше. Другое дело – свой, хоть и ни то ни се.

II

Долго ли, коротко ли он шагал по тропе. А та, словно насмехаясь, вилась тонкой ниткой мимо шиповников и крапивы. Иной раз и вовсе заворачивала и терялась меж деревьев, а после появлялась с другого края. Жаль, коня пришлось оставить – хотел проехать верхом или взять под уздцы, да лес не пускал: дорога терялась, поднимался ветер, кружа голову.

Ведунья лишь усмехнулась, когда Инавко вернулся и попросил приглядеть за скакуном, а сам пошел пешком. Тогда деревья расступились. Да только много ли пройдешь на своих двоих?

Ярилины лучи согревали кроны, на ветках зеленели листочки, совсем еще молодые, липкие, словно мед. Воздух полнился запахом трав, первых цветов и прелых листьев, что остались после долгой осени. Сбоку постукивал дятел, да ловко так: «Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!» Инавко поневоле залюбовался, но в тот же миг одернул себя: на что смотришь, а, царевич? Так ведь и голову потерять можно! Отвлечешься от тропки – и все, уведет чаща не к чар-птице, а в топи.

Кафтан цеплялся за ветки, и те натужно скрежетали, не желая отпускать. Аж снять захотелось, но нельзя – замерзнешь. Он лишь одергивал рукава и шел дальше. Лес темнел, тропка проскакивала мимо журчащей речки и дальних кустов, что полнились ягодами. Посреди весны! Вот диво! Инавко метнул взгляд на пылающую землянику – и сразу отвернулся. Нет уж, эдакий капкан можно ставить на всякого, да только не на царевича, что много весен слушал сказы нянюшек и кощунов.

Уж он-то знал: не бывает ягод после долгих заморозков. Мать сыра земля еще не прогрелась, не проснулась толком – так, потягивалась лениво, выталкивая наружу первые травинки.

Деревья качнулись с протяжным скрипом. Не понравилось, видать, что чужак миновал ловушки. Инавко горделиво улыбнулся и продолжил путь. Чем дальше, тем сильнее скрипело, а через треть лучины и вовсе начало выть, будто в кронах путалась злая метель, не пожелавшая уходить вслед за злющей Мораной. А ведь Лельник-то уже случился! И весна явилась! Нет уж, даже в лесу она теперь не властна, и нечего бояться!