Книга Сказки печали и радости, страница 106 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Инавко сам не заметил, как скинул кафтан, рубаху, порты. Точно завороженный, он разделся догола. Дух качнул головой, выдернул оттуда лист крапивы – и пропал.

Дальше – больше. Ряды яблонь поредели, и впереди раскинулась поляна, усыпанная цветами. Среди белоснежного ковра лежали солнечные яблоки, а рядом кружила и пела чаро-птица. Такая же, как во сне: с переливающимися перьями, острым клювом и длинным хвостом, на конце которого словно пылало червонное пламя. Из-под груди выглядывали тонкие лапы.

— Ты искал меня, царевич, – прозвенело вокруг. – Но рад ли, что нашел?

Ответить Инавко не успел – птица раскрыла крылья, подлетела и впилась когтями в его грудь. Полыхнула боль, в стороне сверкнул серп Мораны-Смерти – и наступила темнота.

* * *

Море, сплетенное из тысяч змей, шипело и извивалось. Они утягивали Инавко все глубже и глубже, пока вместо скользких хвостов не остался лишь холод. Змеи смолкли, зато вдали раздался волчий рык, и чья-то тень рассекла мглистую воду надвое.

С тенью пришел свет, едва уловимый и бледный, будто не солнце то было, а луна.

— Мертвая вода для закрепления, живая – чтобы задышал, – слышался чей-то щебет.

— Зачем ты его так, матушко? – прохрипел второй голос.

— Иначе никак, погиб бы.

Вверху забулькало. А может, сбоку? Ай, нет – со всех сторон лилась журчащая вода, не темная – яркая, будто расплавленные лучи. Она подхватила Инавка и понесла невесть куда.

Очнулся он на той же поляне. Открыл глаза, протер – и чуть не ослеп. До чего же дивно пылал лес! Аж дух захватывало! Яблони искрились белым, шептались меж собой, а в их кронах путались золотистые птенцы. Чуть ниже, под деревьями, играли мавки в венках, а за ними вился тот, кто назвался Стражем.

— Что это? – вырвалось у Инавка. Вопросов было больше, да только почти все копошились в голове и путались, мешая друг другу.

— Иномирье, царевич, – отозвался звенящий голос.

Он обернулся. Сзади сидела чар-птица. Точнее, неведомый дух: за птичьим телом тянулась девичья тень.

— Ты… – Инавко замер, так и не подобрав слов. Сколько раз продумывал встречу, представлял, чувствовал касание перьев – и вот, не находил, что сказать. – Кто ты? И… ты звала меня?

Чар-птица засмеялась. Переливчато, весело, совсем не злобно. Тень заплясала и протянула руки к Инавке, словно желая спасения.

— Звала, – признала она. – Я знала, что ты придешь, что откликнешься и сможешь, – чар-птица запнулась и поджала крылья. – Отведи меня в свой сад, царевич. Только тебе это по силам.

III

— Золотые яблоки манят многих, как и наши песни, – чар-птица опустила голову. – Они приходят – и лес забирает их, прячет в землю и выпивает кровь. А потом на месте погибели вырастает новая яблоня.

— Сад на костях, – ахнул Инавко. – Но зачем?

— Мы не можем не петь, – грустно отозвалась она. – Это как дышать или пить. Но, царевич, – сверкнули очи, и совсем не золотом – слезами, – я устала. Ты единственный, кто сюда добрался.

Интересно, удалось ли братьям провести обряд и увидеть тропку? Если нет, то повезло! Чем больше Инавко узнавал, тем мрачнее становилось на душе, будто сизые тучи сходились и ждали, пока полыхнет злая молния.

— Яблоки вырастают – мы едим их, – продолжала чар-птица. – И все идет по кругу. Я не только о себе, царевич. – Она глянула на мавок. – Но ты человек, который прошел испытание. Ты можешь меня вывести.