Книга Сказки печали и радости, страница 109 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

— Вот почему ты прошел в Иномирье, – охнула чар-птица. – Эх, царевич, стоило ли оно того?

— Сама позвала, – буркнул он. – Могла бы и так пропустить.

— Не могла, – она тяжело вздохнула и коснулась крылом кудрей Инавка, словно утешая. – С человечьей грязью в наши земли не ступают. Это не мой наказ. И не моих сестер.

— Ведунья сказала, что ты ее боишься. – Он провел рукой по крылу и улыбнулся. Ну точно как цветочное покрывало! Хорошо хоть без загубленных душ.

— Земли боятся. – Чар-птица сложила крылья и отвернулась. – Ты можешь идти дальше?

Расспрашивать о большем Инавко не стал – не время и не место. Если они доберутся до терема, то смогут и отдохнуть, и наговориться вдоволь. Конечно, были в его душе сомнения, что царь накажет посадить птицу в клетку или кинет самого Инавка в поруб за то, что попытался прыгнуть выше братьев. Ну да ничего, как-нибудь переживет.

Темнело в чаще быстро – и лучины не прошло, как Хорс закатился за деревья и спрятался у земного края, едва-едва рассыпая по небу алые всполохи. Инавко с удивлением заметил, что трава не стала чернее, деревья – тоже, а из-за кустов виднелись очи чащобной нечисти.

— Ночью лес остается лесом, – промолвила чар-птица. – Теперь, царевич, ты это видишь?

— Откуда ты знаешь? – удивился он.

— Твои очи тоже пылают.

Что ж, недолго ему оставаться в тереме. Лучше убираться сразу, как только покажется отцу. Нерадивого сына царь мог бы еще стерпеть, но чудище в людском обличье – вряд ли.

IV

Так и вышло. Отец, кусая губы, смотрел на Инавка со злостью и удивлением, а мать и вовсе опустила взгляд. Бояре и купцы любовались чар-птицей, что прыгала с ветки на ветку.

— Как, говоришь, ты раздобыл ее? – перепросил царь.

— Не добывал я ее, – мотнул головой Инавко. – Она сама попросила проводить в сад, а я согласился.

— Без силков, без ловушек? – удивился царский ловчий. – А вдруг улетит?

«Ну и пусть», – подумал царевич. Вслух говорить не стал, иначе испугаются, что пропадет эдакое чудо, и захотят пленить.

— Она согласилась пожить в саду, – пришлось приврать. – Любит яблони.

Царь долго разглядывал Инавка, проходился глазами с головы до пят, надеясь поймать того на лжи, трусости, душегубстве – да хоть чем-то, лишь бы сказать самому себе, что сын-таки негодный.

Наконец он наказал накрывать стол. Бояре и богатые купцы облегченно вздохнули и обрадовались – раз пиру быть, то царь не прогневался и признал сына. Инавко, низко поклонившись, пошел вслед за остальными.

На лестнице, ведущей в пиршественную, его поймал старший боярин – с темной бородой, густыми бровями и недобрым прищуром – и шепнул на ухо:

— Тебе этого не простят, щенок. Даже тебе надо понимать, что не стоит прыгать выше головы.

И, улыбнувшись, скрылся за поворотом. Инавко лишь вздохнул. Придется сделать над собой усилие и не касаться еды – разве что той, что стоит подальше.

Он не ошибся, даром что посадили рядом с царем, а не подальше от чужих глаз. Наливали и совали под руки столько снеди! Аж живот выкручивало. Но нет, не на того напали – Инавко, хоть и блаженный, а вырос в тереме. Оттого он начал повторять вслед за боярами. Те тоже далеко не глупцы: кто понуждал служек пробовать похлебку, кто выхватывал миски у проверенных людей, кто тянулся к яйцам и придирчиво всматривался в каждый кусок.