Книга Сказки печали и радости, страница 56 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

День выдался на редкость поганым. Все из рук валилось, чужие советы раздражали, а мелкие неудачи повергали в ярость напополам с отчаянием. Даже на Ратко сорвалась – хотя, видит небо, он этого меньше всего заслуживал!

Маришка выдохнула и снова взялась за паяльник, хотя давно уже следовало признать, что спасти эту оранжерею невозможно – разве только разобрать на запчасти систему освещения и обогрева двух других. Или откопать те, что десять лет назад завалило, вдруг там хоть что-то еще не сгнило.

Маришка беззвучно застонала и уронила голову на руки. Идея разбирать старые механизмы изначально была обречена на провал. Путеводные огоньки гасли один за другим, оставляя ее в удушающей темноте.

Дробный стук по верстаку вывел ее из задумчивости. Маришка вздрогнула, выпрямилась пристыженно – нашла, на что время тратить, на уныние! – и обернулась. За спиной стоял Ратко, в руках его исходила паром большая кружка. Маришка не обольщалась – в ней, скорее всего, простая вода. Или кисель из переработанного мха – если Ратко решил пожертвовать частью своего пайка даже после того, как в начале смены она на него вызверилась.

— Я тебя не узнаю. – Он поставил кружку на верстак и прислонился к нему боком, скрестив на груди руки. – Ты сегодня сама не своя. Обычно от тебя генераторы можно запитывать, а сейчас… – Он покачал головой, подбирая верное слово. – Ты будто перегорела.

Маришка усмехнулась. Перегорела. Это слово прекрасно описывало ее состояние. Словно до вчерашнего вечера у нее еще была надежда, была вера в то, что удастся придумать, как одолеть голод и холод, а после спора с отчимом – все, ничего не осталось.

— Вчера, – медленно произнесла она, не глядя на Ратко, – отчим отправил Настеньку ритуал этот проводить. Я не смогла его переспорить.

— И не позволил тебе сохранить пайки? – с невеселой усмешкой уточнил он. – Ну не могу сказать, что ожидал иного.

Он коснулся ее запястья, делясь теплом, и подвинул ей чашку.

— Лучше выпей, пока не остыл.

Маришка обхватила чашку двумя руками, грея пальцы, вдохнула едва уловимый горьковатый запах мхового киселя.

— Ох, Ратко… лучше бы матери оставил.

Он нахмурился и отвел взгляд.

— Я и так многое ей отдаю. Это – самое малое, что я могу сделать для тебя.

Маришка благодарно коснулась его ладони, переплела с ним пальцы. С Ратко было спокойно и надежно, он понимал ее с полуслова, всегда чувствовал ее настроение и – самое главное – с ним она могла быть откровенной, не опасаясь, что он не поймет или осудит. Он разделял ее тихо тлеющее негодование к отчиму, к порядкам, которые он установил, к проповедям о послушании и смирении, которые он читал. Пожалуй, именно Ратко когда-то и заронил в ее мысли семя сомнений, а затем вдумчивыми речами и едкими суждениями вскормил и взрастил его. Иногда ей казалось, что Ратко ненавидит ее отчима, что ненависть эта застарелая, глубокая, как не до конца зажившая рана. Иногда – что он просто уверен, что справился бы с управлением деревней лучше.

Ратко был другом и союзником, которого Маришке так не хватало в семье.

Два года они считались женихом и невестой, вот только долго ли им еще так ходить – не знали.

В последние десятилетия система распределения пайков была до жестокости эффективной: кто не работает, тот не ест. И все чаще и чаще выходило, что у семьи оставался всего один кормилец, а остальные – старики и дети – могли рассчитывать только на его милость.