Онлайн книга «Сказки печали и радости»
|
— Чего тебе? – грубо спросила Марья. Агнешка насупилась, но в ответ грубить не стала. Протянула Марье леденец: — Не гневись, Марья. Горько тебе, вижу, но меня-то оттолкнуть зачем хочешь? Давай свои ягоды и горшки давай. Снесу на торг, продам подороже – я еще как умею, меня и тятька за то хвалит! «Тятька хвалит…» – с завистью подумала Марья. — Куплю тебе сарафан ладный, сапожки сафьяновые. Насурьмишься, косы заплетешь – первая девица станешь! Нет… вторая, пожалуй. Но тоже ладно! — А первая кто? – вздохнув, усмехнулась Марья. — А первая-то Агнешка, конечно, Мстиславова дочь. А то как же! – засмеялась Агнешка, подбоченилась, сунула леденец в руку Марье. – Бабка еще делала, из патоки. А она ведь зелейница[44] была, знахарка: целебные леденцы, пососешь – и уйдут горести. Марья сунула леденец в рот, пока Агнешка рыбу в руках взвешивала да кувшины обкладывала сукном, чтоб не расколоть. Сладкий был леденец и горький. Почудилось: улыбнулась печально бабушка-задворенка, провела по косам сухой рукой. Десять лет минуло. Износилась рубаха, иссушил горный ветер слезы. Остудили дожди душу, и не выдержало истосковавшееся сердце: умылась Марья, вплела в косу алую ленту, надела крепкие лапти и, когда пришла снова Агнешка, отправилась с ней на большую ярмарку у са́мой горы. По пути только догадалась: так Кощей скрыл гору, что никто почти из ближних селений и не ведывал, что рядом изба стоит, Марья живет. * * * От звона, гомона да смеха, щелканья да свиста, от многолюдья да пестроты у Марьи глаза разбежались и голову закружило. Если бы не Агнешка, державшая под руку, – сбежала б обратно в тихую свою избу, где только сверчки звенели, трещали дрова да нашептывала из углов память. Но Агнешка рванула в самую гущу: Марья сама не заметила, как облачилась в новую душегрею с золотым шитьем, как в косах оказался резной гребень, на шее – стеклянные бусы. Тут отведала калача, там глотнула кваса, здесь пряник откусила медовый… Пели скоморохи, звенели гусли, тут щелкали орехи, там плясали под нехитрые песни, а в уголку возилась с потешками[45] детвора. Само собой в голове сложилось: Расступайся, народ, не пыли, дорожка! Это ярмарка идет, калачи да хоровод, золотые крошки! Десять лет песен не пела… Улыбнулась Марья, засмеялась Агнешка, повела ее к девицам, что хоровод водили у балагана. А там, за пестрым полотном, увидела Марья, как бродит по мураве медведь. Скоморох водил его на цепи, кричал: — Ай, мишка, попляши! Отшатнулась, побелела Марья. Вспомнились цепи, которыми Кощей себя сковал. Побледнела, вырвалась от Агнешки, бросилась, куда глаза глядят, и налетела на мо́лодца. Молодец обернулся. Обмерла Марья: Кощей! А сзади ахнула Агнешка, зашептала, залопотала… Не Кощей это был вовсе; просто брови такие же темные да широкие, нос с горбинкой и пряди темные кругом бледных щек. Но как похож!.. Поглядел молодец на Марью, улыбнулся: — Куда бежишь, девица? Марья и слова вымолвить не могла: в голосе – и в том скользнула мягкая, серебром шитая парча, ровно как у Кощея. А как улыбнулся молодец, так и вовсе хоть беги… Только кафтан на нем был красный с серебряными шнурами – не чета темному плащу. Агнешка запричитала, мол, от медведя бежали да выскочили на лужок за балаган, вот и наткнулись. А Марья стояла, и горели руки, которыми за красный кафтан схватилась, когда налетела на молодца. |