Онлайн книга «Сказки печали и радости»
|
Ветер на лугу водил травы, выкладывал суводью: зверобой, чабрец, горицвет. Трепал Марьины подол да косы, но она и не замечала. Так и плясало на языке, так и жгло вымолвить: Кощей! — Не обидел ли тебя, девица? Не зашиб? Опять затрещала Агнешка, ровно кузнечик, но Марья слышала только: «Не обидел ли тебя, девица?» Обидел, да еще как обидел! Зашиб, да так, что десять лет уж душа не заживает! Выступили слезы. Молодец вынул утиральник, протянул руку да осторожно утер. А Марья не выдержал, схватила его, сжала тонкие пальцы вокруг запястья да больше не отпускала. * * * Не больно матушка Иванова невесте безродной обрадовалась, не больно батюшка был доволен. Слышала Марья: отговаривают Ивана. Глядела на него да сама понимала: сомневается, жалеет уж, что в дом привел. И вправду, долго ль были знакомы? На ярмарке налетела, да после глаза утер, бус да леденцов купил, проводил до тропинки, что вела в гору. Марья сама не своя ночь провела: то в окно выглянет, то на крыльцо выйдет. Не утерпела наконец: накинула платок да выбралась в лес. Выкатились навстречу волчьи глаза, темные огоньки, закачались ночные травы, и сырой чащей дунуло, зверьем, хмелем. Вспомнила Марья, будто обожглась; вспомнила, как Кощея искать ходила в черный лес. И позвала тихо-тихо: — Иван… На голос выбрались волки, налетели дрекаваки, ауки[46] да пауки, Марья заслонилась руками, убежала в дом. Заперлась на семь замков, в самую дальнюю горницу схоронилась, прижалась щекой к стене, за которой сидел Кощей. Вжалась в камень ладонями, словно защиты ища. У кого? От кого?.. А наутро пришла Агнешка: глазками постреливает, ленту из косы на палец наматывает. Поглядывает хитро. — Заждалась, чай, Ивана? Не я – так и не дождалась бы! Ни за что бы ему дорогу в твои хоромы не найти. Да уж доброй я уродилась, сказала ему, что ты сама нынче придешь вечерком к палатке, где самоцветами торгуют. Там и встретитесь. У Марьи руки онемели, упали; распустились широкие рукава до пола, потекла по бревнам ежевика, что набрала было в лукошко, да уронила. — И не говори даже, что не пойдешь! – притопнула лаптем Агнешка. Тут же улыбнулась мечтательно: – А не пойдешь, я сама справлюсь… Из страха ли, что и вправду Агнешка сама к Ивану явится, коли Марья не придет, али подтолкнул ее кто, али сил не было, как хотелось еще раз взглянуть в глаза, что так похожи были на Кощеевы, – пошла Марья. Запинаясь, добралась до палатки на краю ярмарки: темная, невзрачная, а из щелей свет льется, будто жар-птица внутри сидит. Огляделась Марья: не было Ивана нигде. Подумала уж обратно бежать, да вдруг отошло полотнище, и брызнуло в глаза золото вперемешку с лаловым, червленым да яхонтовым. Показался Иван, и тотчас вспыхнул закат; еще черней стали его кудри, а красный кафтан обратился черным. Сердце стукнуло, замерло, заколотилось вразнобой. Полетели вишневые искры перед глазами. Затихла ярмарка, словно отступила куда, и ничего больше не слышала Марья, не помнила, как на лугу оказались у опушки леса, как пальцы ее сжала теплая большая ладонь, и где-то играли гусли, будто золото со струн рассыпали. — Как тебя звать-то, девица? – шепнул Иван. – Так ведь и не познакомились толком. Ноги сами вели: подпрыгивали, притопывали; видать, когда-то, до того, как в Кощеев лес угодила, умела плясать. Руки сами взлетали, порхали, то и дело касались Ивановых пальцев. |