Книга Я выжгу в себе месть, страница 122 – Диана Чайковская

Сердце Василики пропускало удар за ударом. Ай да ночь, ай да буйная! Только пей, пой и отдавайся любви со всей силой. Славно и чу́дно. Столько жара в теле, что хоть отбавляй, а вокруг не меньше. Живое пламя рождалось и отплясывало среди них, проскальзывало в прикосновениях, поцелуях и танцах. Кто-то миловался прямиком в воде, наверняка с русалкой, кто-то клялся в вечной верности, кто-то обещал пойти в лес вслед за милым. Василика знала: все это забудется, когда закончится русальная седмица, но разве это мешало верить и рассыпаться искрами в порыве чувств?

Стало тепло, как никогда раньше. Она вскрикнула, а потом с улыбкой рухнула на землю, уснула под чужой рубахой. Как только покажутся первые лучи, дивная волшба исчезнет, чтобы вернуться на следующую ночь. Сладкая, медовая седмица, с искрами, ягодами, травами. Чужие ладони хватали ее руки. Она даже не спросила имени, да и зачем? Все равно не было видно лица, да это и не важно.

Главное – жар и прикосновения. Не зря Василика вернулась, ой не зря.

После русальной седмицы все забудется, люди снова начнут смотреть на нечисть с презрением и завистью, но только не сегодня. Можно было даже замуж выйти первой ночью, пожениться полушутя, без особых клятв, а в конце расстаться и забыть друг друга. Так делали многие. Василике же не хотелось давать лишних обещаний, даже в шутку.

— Пойдешь за меня, красна девица? – напомнил о себе молодец.

— Не пойду, – засмеялась она. – Ой, не пойду! – И прильнула к нему.

Хотел бы на самом деле, выловил бы ее венок из реки. Впрочем, это не мешало им целоваться, а в следующий миг Василика исчезла, растворилась в темноте. Ушла, решив нырнуть в холодную речку и немного остудить голову, чтобы пуститься в пляс с новой силой.

Звезды в небе колыхались, на зеленых соснах сидели совы, смутно знакомые. Ведьма помахала им рукой, прежде чем ее подхватили русалки с водяницами и закружили в хороводе.

Все сплеталось, словно ивовые ветки, и пело. Василика пожелала, чтобы это веселье длилось как можно дольше, чтобы ночи на русальную седмицу казались длинными, а дни – удивительно короткими, буйными и зелеными. Да будет так.

Про лесную ведьму в Дальних Вьюнках болтали всякое: и что она оборачивается нетопырем, летая ночью в небе, и что любит людское мясо, причем пожирнее, и что сыновья кмета к ней на поклон ходят.

Ксанка не знала, где была правда, но верила, что зря болтать не станут. Сама она редко ходила к перелеску, дрожала, заметив в кустах смарагдовые очи. Наверное, нечистые следят. А может, сама ведьма? Вдруг ей захотелось супа из молодицы… Ксанка вздрогнула.

Как и все, она страшилась ворожеи едва ли не сильнее, чем гневливого батюшку. Старый кузнец постоянно пил, иногда поколачивал жену и кричал на дочку. Мать Ксанки однажды не выдержала – повесилась. С тех пор в их доме поселилось горе. Ксанка плакала постоянно – когда заметала избу, выпекала хлеб, кормила скотину. Но и того было мало. Однажды батюшка вернулся злой-презлой, видимо, в трактире снова отказались давать в долг. Он накричал на сонную Ксанку и вытолкал ее за ворота, сказав, чтобы шла прочь и не возвращалась.

А куда ей идти-то? Не осталось ни матери, ни батюшки. Горечь заполнила душу, жалила в самое сердце. Ксанка плакала, но тихо, – сказывалась старая привычка. Батюшка колотил ее за слезы, поэтому рыдать она научилась едва слышно, так, что не сразу поймешь.