Книга Я выжгу в себе месть, страница 120 – Диана Чайковская

— На русальную седмицу суша с речкою роднится, – доносились голоса. – С чешуей твоя девица, жаждет кровушки напиться.

Василика улыбнулась. Эту песню пели каждый год. С нее начинался праздник. А когда солнце исчезнет за краем мира, все мавки и русалки ринутся на другой берег, прикинутся обычными девками и будут миловаться с людскими молодцами до первой зари. И так будет продолжаться семь дней, и воды речки примут всех.

Сам Водяной запретил топить людей на русальную седмицу, таков неписаный закон. А тот, кто прольет кровь – неважно чью, красную или зеленую, – навлечет на себя страшный гнев. Его проклянут и боги, и нечисть, и не сможет он ходить ни по суше, ни по воде, ни среди простого люда.

— Ты ей крови не давай, ты в костер ее кидай, – подпевали девки.

Василика тоже думала, не перескочить ли через речку. Без морока, без чужого лица. Кто ее различит в темноте среди толпы? Марва и Любава могли бы, но чутье подсказывало, что им будет не до того.

А на берегу собиралось все больше мавок. Замелькали травяные ожерелья и дивные венки, одни тонкие, золотые, другие увесистые, огромные, из листьев, мха и редких цветов, какие росли только в глубине чащи. Они с нетерпением ждали темноты, этой покровительницы любви и ворожбы. Русалки и водяницы тоже повылезали, сидели у берега, махали огромными чешуйчатыми хвостами, но держались подальше от костра.

— А правду говорят, что сам Леший пляшет среди вас? – спросила Василика.

Мавки залились смехом, хитро переглянулись, а потом отозвались:

— Может, и правду, но батюшки в Радогощи сегодня не будет. Ему один кмет кое-что обещал на русалью седмицу.

Наверное, ребенка. Мавки любили уводить людских детей в леса. Те могли стать колдунами или лешачатами. Бывало, конечно, и так, что Леший женихался с людскими девками, и от того рождалось… разное. Не нечисть, но и не люди. В основном волхвы, знающие тайное, но не способные забираться вглубь леса.

Золотница запела пуще прежнего. Переливчатые волны с дикой силой забились о берег. Василика вытянула ноги к воде. На ступнях оставались пена и мелкие ракушки. Солнце садилось, озаряя водную синеву кровавыми лучами. И чем становилось темнее, тем ярче загорались яркие очи мавок. Все они жаждали одного – поплясать вдоволь на другом берегу и погреться возле теплых, пышущих силой молодцев, послушать биение их сердец и получить хоть капельку пламени, такого близкого и далекого одновременно.

Василика запрыгнула на иву, совсем как мавка. Села на ветку, замахала ногами и оскалилась. Праздничное веселье потихоньку вливалось в кровь. Она как будто по капле вкушала сладкое ягодное вино и хмелела, чувствуя жажду. До жути захотелось пуститься в пляс, обнять какого-нибудь молодца, а потом затащить его в кусты и целоваться, целоваться, целоваться, не обращая внимания ни на что. Чтобы кровь внутри кипела пламенем и взрывалась, чтобы всюду звенело и хохотало, горели костры, темнота скрывала лица и никто не мог узнать друг друга.

В зрачках заплясало пламя. Василика улыбнулась и облизнула губы, наблюдая за опускающимся солнцем. Небесная кровь сменялась чернотой, вскоре девки пустят венки по волнам Золотницы, а молодцы кинутся в буйную речку. И тот, кто подхватит нечистецкий, а не людской, будет до зари миловаться с мавками и русалками. Впрочем, молодцы не жаловались – в темноте все девки походят друг на друга. Будь среди них сама Морана, ее никто не узнал бы.