Книга Сказки на костях, страница 32 – Ксения Власова

Языки пламени извернулись змеей, глотающей свой хвост, и в этом круге четко и ясно показалось женское лицо. Морщины плотно обосновались на нем, посчитав своей вотчиной. Седые волосы, прибранные наверх, кое-где выпали из цветастого платка и кудрявыми завитками легли на тронутые временем лоб и впалые щеки. Выцветшие, будто вылинявшие, глаза незнакомки улыбались.

По спине пробежал холодок – липкий, неприятный, пачкающий тебя в страхе, как в грязи. Я не успела разомкнуть губ и задать вопрос. Бажена меня опередила:

— Матушка? – воскликнула она. – Матушка!

Бажена раскрыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Матушка Настасьи придвинулась к нам поближе и, взглянув на огонь, торопливо перекрестилась. Ребятишки подняли испуганный вой. Тень возмущенно каркнул и все-таки свалился на одного из братьев Настасьи. Шума в избе стало еще больше.

В этой кутерьме лишь Яга сохранила холодный разум.

— Твоя матушка?

Бажена, растерявшая всю решимость, покачала головой и вдруг всхлипнула:

— Нет, мужа.

Где-то вдалеке снова раздался одинокий вой измученного волка.

На небе цвета давленой черники плыла желтая луна. В ее свете Бажена, нырнувшая в освежающую темноту ночи, казалась посеребренной тенью – одной из тех, что настойчиво следовали за мной после захода солнца. Я невольно подумала, станет ли Бажена таким же проклятием для свекрови, каким для меня стали происки теней? Звуки шагов постепенно стихли, растворились в сгущающейся темноте, как мед в кружке горячего чая. Тишина обступила нас с Ягой, как вода нырнувшего в ее глубины человека.

— Что с ней будет? – тихо спросила я. – С Баженой.

— Коль послушает меня, справится. Сложно будет, муторно. Мать своей любовью сыночку в могилу тянет. Материнская любовь – одна из самых сильных вещей в мире. Ей под силу и оживить, и умертвить.

— Зачем же она на родного сына приворот навела?

— От незнания, милая. Хотела, чтобы любимый младший сын навсегда с ней остался. Боялась, что забудет ее, ревновала, по-черному ревновала его к невестке. Вот и сплела приворот, настоянный на любви и ненависти. Сама сплела, не просила никого.

— Стихийный приворот, – пробормотала я, вспоминая уроки Яги. – Такой трудно снять. А коли не снимешь, иссохнет человек.

— Умрет он, – спокойно повторила Яга. – Одна надежда: травы помогут да мать одумается. Не понимает она, что прочистила сыну путь не к себе домой, а на кладбище. Он ведь любит жену, сопротивляется. Вот его и колыхает, как корабль во время шторма: туда-сюда. То к матушке бежит, то к жене. Рвет его на части, бедного… Сердце долго не выдержит.

Я кивнула и, почти не думая, по привычке, бросила:

— На все воля Доли и Недоли.

Яга тихонько фыркнула:

— Нет, девонька, не на все. Боги слишком заняты, им не до нас. Какую нить выберешь, такое вязание и справишь.

Звук хрустнувшей палки – тихий, приглушенный кустами, откуда он донесся, – заставил наставницу примолкнуть и обернуться. Полная луна нырнула в сизые недра неба, как в бадью с водой, и свет на мгновение померк. По траве, еще редкой и низкой, росчерками хищной лапы, рвущей добычу на части, пронеслись мрачные тени.

— Выходи, царевич, – спокойно обронила Яга. – Выдал ты себя.

Словно повинуясь ее словам, из перины порванных на клочки туч вырвалась луна. По земле пробежали серебристые лучи, заливая двор мерцающим сиянием. Кусты, подернутые первыми листочками, затрещали. В круг желтоватого света величаво шагнул серый волк. Он вскинул голову и молчаливо посмотрел на Ягу. В звериных глазах с вертикальными зрачками отражалась моя наставница.