Книга Колдовская ночь, страница 79 – Александр Матюхин, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

— А вы куда-то исчезали?

— Пришлось отлучиться на несколько лет. Сил набраться. Но теперь всё в порядке. Залижем раны вместе с домом и дальше жить.

Филипп потянул Ольку за руку, засуетился ещё больше.

— Пойдёмте в дом. Пора обедать. У бабы Глаши пока ничего нет из еды. А у нас борщ наваристый, с мясом. Потом салат. И макароны можно забросить. А? Оль, забросим? Котлетки разморозим туда же.

— Ты меня до смерти закормить хочешь? – шутливо проворчала баба Глаша, поднимаясь в дом.

В её руках позвякивали спицы. Она всё время вязала что-то вроде детской распашонки или рубашечки.

В доме было светло и тепло. Олька забралась на диван с ногами, опасливо поглядывая на бабу Глашу, которая казалась каким-то диковинным персонажем из фильма, лишней деталью интерьера. Этот её старый халат, а ещё растрёпанные седые волосы. Разноцветные носки. Нестриженные ногти. Спицы. Нитка, исчезающая в оттопыренном правом кармане. Баба Глаша сказала:

— Сначала дело закончим, а потом и отдохнём.

Филипп сразу как-то стих и перестал суетиться.

— Конечно. Пойдёмте, – пробормотал он. – Сначала дело. Вы правы. Оль, разогрей пока борщ, хорошо? Всю кастрюлю.

— Я с вами хочу, – сказала Олька.

— Нельзя, – резко бросил Филипп тем холодным тоном, какой у него бывал, если Олька слишком сильно озорничала. – Из дома ни на шаг, понятно?

Они вышли, и Олька пару минут сидела на диване, чувствуя болезненную тонкую струну, что натягивалась внутри её тела. По полу ползли завитушки нитей. Те самые, которые постоянно просачивались сквозь доски, их приходилось втягивать пылесосом, убирать тряпкой, сметать, сжигать. Два раза в день.

Олька не выдержала, проскользнула в сени, натянула резиновые сапожки, скатилась с крыльца на улицу и бросилась к подвалу. Вход у него был слева, сразу за пристройкой, где папа хранил дрова.

Так и есть. Дверь была открыта, из квадратного провала лился жёлтый свет. Олька подошла ближе. Папа не разрешал приближаться к подвалу, носил ключ от замка с собой и никогда не рассказывал, что же там находится. Один раз, в Новый год, перебрав с алкоголем, бросил несколько несвязных слов: «вязь… перевязь… довязать бы… не крестясь», кивнул на обрывки ниточек, которые словно прорастали сквозь половицы, а потом уткнул лицо в ладони и так и сидел в молчании минут двадцать.

Ветер будто толкнул в спину, Олька подошла к распахнутой двери, а потом сама не заметила, как спустилась по разбитым бетонным ступенькам почти до конца, разглядела земляной пол в пятне света, услышала обрывки каких-то фраз. Баба Глаша говорила:

— Я у тебя в долгу, помнишь? Ты многое для меня сделал, дорогой. Наше прошлое – это наша жизнь. А ещё помог уехать. С возвращением, опять же, помог. Давно пора было этот дом сжечь. Набралась я сил и ещё больше наберусь. Чай, слух обо мне не забылся, люди придут. Ну, а теперь принимай должок. Закончим дело, будет всё у тебя хорошо…

Папа тоже что-то говорил, но Олька почти его не слышала из-за нарастающего непонятного звука.

Цок-цок-цок.

Спицы бились друг о дружку. Громче. Громче.

Цок-цок-цок. Отражался от кирпичных стен, от ступеней, резал уши, вызывал слёзы. Громче. Громче.

Свет будто сделался осязаем, потяжелел, загустел, превратился в сырой яичный желток. Олька завязла в нём и не могла пошевелиться. Звук удара спиц проник внутрь головы, зацепился где-то в области затылка, за глазами, в висках, внизу живота, за пупком, и дёргал, дёргал. Громче.