Книга Русалочье солнце, страница 43 – Рина Солнцева

— Данилка, просыпайся, чегой-то ты тут разлёгся? Аль ночь провёл весело?

Данила еле-еле разлепил веки, свет резал, как нож. Видно, уморился вчера после прогулки по ночному лесу, слёг да заснул мёртвым сном от усталости. Вопреки вчерашним опасениям и пасмурному безлунному небу, утро было ясное и солнечное, жёлтые лучи стелились по полу. От света того болела головушка. Будто не в лес к Лешему вчера Данила ходил, а в кабак какой.

Любаша стояла над ним с ведром, личико было бледным и испуганным.

— Аль заболел чем? Давай-ка травок тебе заварю, расхвораешься ещё, упаси господи.

— Не бойся, Любанька, всё со мной в порядке. Сморило вчера вечером, поздно вернулся. Только матери не говори, начнёт сейчас причитать, без того голова огнём горит.

Данила потянулся и потрогал лоб. Его тут же будто огнём опалило, волосы облепили лицо, будто всю ночь парень прометался в лихорадке. Кости болели, небось у старого деда так-то косточки не ломит, как у молодого Данилки!

Негоже по ночам шастать, да только времени мало, так мало осталось. Уж и к Лешему на поклон сходил, и у русалок допытывался, где их сестрица, а всё одно – ни ответа, ни привета.

Всплыл в уме образ русалки Дарьюшки, глаза её зелёные, с поволокой, личико тонкое, мертвенное, бровки вразлёт, да тут же померкли черты, смазались, покрылись рыбью, будто гладь воды в ветреный день. Вместо влажных, зеленоватых кос мелькнула перед лицом рыжая, как лисий мех, коса, глаза подёрнулись желтизной, какая у цветов болотных бывает. Вот уж и не Дарья перед ним, Лукерья появилась, манит пальцем, зовёт в горячие объятия. Тряхнул Данила головой, глядь – сестрица всё с ведром над ним склонившись стоит, глядит вопросительно.

— В такую-то ночь и поздно? С ума сошёл что ли? Не слыхал, что бабушка Матрёна сказывала о Русальной ночи? Да за порог ступить страшно! А если б тебя русалки утащили к излучине, а если бы сгинул? Как бы я без тебя жила, да даже подумать страшно!

— Глупости то всё, Любашка, бабьи домыслы, – сказал Данила, а сам подумал, то-то бы Любаня удивилась, узнай, что он вчера с самим Лешим разговаривал в лесу. – А ты потише-то болтай, чтоб мать не услышала. А то расскажет о ваших тайных разговорах с бабкой отцу Власу, обрядит он тебя во власяницу да вериги навесит. И мне заодно достанется, а я этого попа с самого начал невзлюбил.

Любаша села рядом, личико напуганное сморщила, будто вот-вот заплачет.

— И так пойду сегодня на исповедь к нему, матушка настаивает, чтоб рассказала отцу Власу всё о грехах. Да откуда ж я знаю, что есть грех, а что нет? Его как послушать, так мы только и делаем, что грешим, так что мне о каждом миге своей жизни каяться, что ли? Да мне и дня не хватит, чтоб о каждой мысли своей покаяться да о каждом слове, что сказала. Вот другие творят зло, и ничего им за это не бывает. Не бьёт их молния, не испепеляет на месте, так и ходят по миру, разносят грехи свои, да ещё и умножают их. А мне и дурно подумать о ком-то нельзя, взглянуть косо: сразу в грешницы великие записывают, муки адские пророчат.

Покатилась слезинка по щеке, смахнула её Любаша. Погладил Данила сестрицу по головке, ленточку поправил.

— Ну, да глупости это, Любанька. Да ты посмотри только на себя, какие у тебя вообще грехи могут быть? Ты у нас чисто ангелица, разве что без крыльев.