Книга Русалочье солнце, страница 45 – Рина Солнцева

Вынесла Любаша ведро да пошла в горницу, платье нарядное надевать: негоже в церковь да в рабочем-то. А там уже матушка поджидает, ленты разглаживает:

— Вот куда наряжаться надобно, доченька, не на танцы-хороводы ваши, а в церковь. Вот где праздник для души, вот, где воля. А ты бусы да серьги нацеплять на себя для парней горазда, лишь в ярмарочный день али в базарный. Покайся о том отцу Власу, пусть он тебя на путь истинный наставит, вразумит тебя. Ленточку вот вышитую повяжи, зря старалась, чтоль? Как подружкам хвастаться, что руки золотые, так ты первая, да в обитель Божию надо входить, как на праздник.

Покачала головой Любаша, облачаясь в свой лучший сарафан.

— Так наги мы перед Господом, матушка. Отец Влас то говорил, что не нужны Господу все украшательства, душа ему важна. И в старом сарафане можно в дом Божий прийти, не о теле думать он заповедовал.

— Да только не повод то появляться в церкви в платье дырявом да в переднике грязном. Неужто нечёсаной пойдёшь? Дай косу заплету, что ж ты, растрёпой будешь?

Терпеливо Любаша ждала, пока мать вязала её косу, лентами убирала. Будто на свадьбу наряжала, а не на исповедь. Как на ярмарку идти, так всё поторапливает, ругается вечно: сними бусы, зачем юбку новую надела, положи обратно в сундук! А тут глянь-ка, рада стараться, так и вьётся вокруг дочери.

— Коль к заутрене успеешь, так стой её, пусть и конец то будет, а не гуляй вокруг церкви. Мало сегодня народу на службе, день рабочий, не воскресный, да оно и хорошо: расскажешь всё отцу Власу как на духу, ничьё злое ухо вас не услышит. А сейчас будешь идти, так грехи свои перечисляй, чтоб не забыть: леность, злословие, гордыня… Пальцы загибай. Хотя не хватит пальцев у тебя. Ничего от отца Власа не утаивай, коль узнаю – накажу, будешь руками навоз выгребать. Поняла? Я всё у него потом вызнаю, пусть только скажет, что артачилась да ныла.

Кивнула молча Любаша, знала, что лучше рот лишний раз не открывать. Коль матушка начнёт её отчитывать по привычке, так можно и к вечерней не успеть, не то, что к заутрене. А дел ещё сколько нужно будет по дому переделать, отец уж должен со дня на день вернуться. Работы много, но и радости много будет.

— Ну, ступай с Богом. Коль отец Влас скажет тебе, что делать, чтоб грехи искупить, всё тщательно запоминай. Может, Псалтырь отчитать или акафисты какие, всё запомни, я потом спрошу у него!

Погрозила Федотья дочери пальцем, приобняла за плечи, за ворота вывела. Всё смотрела ей вслед, на веретью плечом навалившись, провожала взглядом, будто боялась, что пойдёт дочь куда угодно, да только не в храм.

Пошла Любаша одна в церковь, никогда ещё не доводилось ей туда в одиночку ходить: вечно с матерью, иногда ещё и с братом (но его ещё вытащи попробуй!). Да только заняты они, есть у них дела и поважнее молитвы и исповеди. Или же они не такие великие грешники, как Люба, терпит Бог их и прощает, а её, если не покается, ждут кары великие, казни египетские.

С такими мыслями дошла девушка до церкви, перекрестившись, робко вошла внутрь. Утреннее солнце лилось сквозь узкие высокие окна, лило позолоту на каменный пол. Церковь утопала в сумраке, лишь там, куда достигали солнечные лучи и где светили свечи, мрак расходился, отступал. Пахло ладаном и деревом, клубилось курево в солнечных желтковых полосах. И тишина такая стояла в церкви, одна была тут Любаша, ни единой живой души кроме. Тишина жуткая, каждый шаг отражался от пола и летел вверх, к куполу. Даже дышать в тиши такой было страшно, будто вот-вот потревожишь что-то древнее, заветное, что беспокоить нельзя. Хранилось оно веками, таилось, а ты вот раз и тревожишь его покой.