Книга Русалочье солнце, страница 48 – Рина Солнцева

— Каюсь, об украшательствах и говорим, рассказываем, что вышили, что пошили. Нитками делимся, бисером. Рисую палочкой на дороге, какого петуха хочу на братниной рубахе справить, рассказываю, как бабушка Матрёна стежки по-новому делать научила.

— А для кого те наряды тебе? Для Бога все мы наги, нет ему дела до бисера да нитяных цветов. Небось для женихов разодеваетесь, хвостами вертите. Нагоняете нечестивые мысли на парней, а им потом каяться да пост строгий держать.

— Знаю, что грех то, батюшка Влас, да только люблю я, коль отец бусы новые привезёт или серьги. Или плат ткани какой красивой и ниток, сразу пошью чего матушке, братцу. Да и себе шить люблю, украсить потом шитьё вышивкой, любо-дорого. Разве плохо это? Это ведь работа, заделье, Бог велел без дела не сидеть, леность тоже грех большой.

— Одно дело, коль рубашку справно пошила, доброе дело сделала. А другое, коль цветами изубрала, нашила петухов, бисером украсила. То уж лишнее, напускное, лишь бы в глаза людям пыль пустить, внимание мужское привлечь. Скромность девушку украшает, а не петухи с бисером. За блеском и красой не разглядеть души, умирает она впотьмах, задыхается.

Опустила Любаша взгляд. Сложно было укоряющий взор образов выдержать, ещё сложнее – огненный отца Власа. Смотрит он прямо, не отводит глаз, будто в самую Любашину душу заглянуть хочет, все тайны её выведать.

— Отсюда любодеяние исходит, грех смертный. Говори, желала ли кого, смотрела ли на парней с похотью? Небось, есть кто на примете из деревенских, много в приходе парней пригожих, сказывай, о ком мечтаешь, кого бесы к тебе в голову несут!

Загорелись у Любаши щёки, замерло сердечко. Страшен был отец Влас, будто ангел чернокрылый, карающий. Лицо бледное, а на скулах румянец выступил, словно в горячке батюшка мечется. Глаза блестят, молнии метают, знает отец Влас, что за грехи за Любашей таятся, злится, что не может о них рассказать. Да не повернётся у Любаши язык, стыдно ей, боязно. Не говорят о таком, пусть и священнику.

— Что молчишь, али язык проглотила? Говори, признавайся!

— Не глядела я ни на кого с похотью, отче, – молвила Любаша, да только голосок сорвался, слезинка сорвалась с ресниц, упала на щёку.

Осерчал тут отец Влас, закусил губу, а сам глядит так, будто уж готов Любашу во ад низвергнуть:

— Врёшь ты всё, раба Божия, пред образами врёшь, пред священником! Ни стыда у тебя, ни совести, есть только похоть да лукавство бесовское, всем жёнам от Диавола данное. Очи твои есть бездна во ад, косы твои – дороги к бесам, речи твои – мёд да вода родниковая, но полны они горечи и яда. Кто услышит, тот яд пригубит, так навек отравленным и останется. Такие, как ты, горазды лишь с пути истинного сбивать, уводить от троп Господних и садов райских.

Отшатнулась Любаша, помертвела. Хотела было убежать из церкви, ноги сами к выходу понесли, да преградил ей путь отец Влас, раскинул руки, не пройти.

— Не пытайся сбежать, блудница, ни шагу твоя нечестивая нога без воли Господа не ступит. Понесёшь ты соблазн и скверну в мир, станешь сбивать добрых христиан с истинного пути, будешь взорами знойными души направлять в царство врага человеческого…

Да только осёкся отец Влас, замолчал. Поднял голову к куполу, тяжело втянул напоённый ладаном воздух. Потянулся дланью к вороту рясы, провёл белыми пальцами по чёрной ткани, по кресту, что на груди висел.