Книга Русалочье солнце, страница 56 – Рина Солнцева

— Хочешь удостовериться, что нечистый есть? Увидеть его хочешь? – улыбнулась Лукерья, – так мы то устроим. Хоть сейчас позвать можно, сразу нечисть явится, тут ей все ходы открыты. Обещай лишь, что не испугаешься и говорить не будешь. Не должны они с тобой говорить, не то худо будет. Да и вообще им лучше не видеть тебя, не чуять.

— Обещаю, клянусь, ни словечка не скажу, не забоюсь, только покажи мне нечистого. Раз нечистый есть, то и Бог должен быть.

Загорелись у Любаши глазки, щёчки разрумянились, вовек не скажешь, что рыдала девка только что в три ручья.

— Ну, раз веришь в это, то пусть будет так. Иди-ка вон на ту лавку в углу да сиди там, как мышь. Всё делать я стану, ты только смотри в оба. Помни, не разговаривай, даже шелохнуться не смей.

Подскочила Любаша, побежала к лавке, села на самый уголок, к стене поближе. Лукерья полистала чёрную книгу, нашла нужную страницу. Дверцу печную закрыла заслонкой, на окна, что уж были ставнями закрыты, платы да тряпки навесила – совсем стало темно, только кошки глазами в сумраке поблёскивают. Села Лукерья на пол, книгу перед собой положила, зашептала заклинание еле слышно, будто струи водные в ручье переливаются. Тишина воцарилась, вымерла вся деревня, нет никого на свете кроме Лукерьи да Любаши. Муха в воздухе застыла, как в киселе, замерли все звуки вокруг, растворились в молчании. И в этой тишине тихонько-тихонько задребезжала печная заслонка, за заслонкой – чугунок, что стоял радом с печью, а потом и ухват на месте затрепетал. И пошла волна дребезжания от стены к Любаше и ведьме, горшки на полках, склянки на столе подпрыгивают, позвякивают. Всё ближе дребезжание, будто по полу ползёт кто-то…

Холодно стало, такой стылостью повеяло, как в январскую ночь. Кончики пальцев закололо, как иголкой, по спине словно муравьи зашныряли. Только моргнула Любаша, глядь – перед ней посреди затемнённой комнаты стоят три фигуры человеческих. Низко головы опустили, не видно лиц. Две женщины, пожилая и молодая, один мужчина. Замолкло тут дребезжание резко, успокоилась утварь на полу да на стенах, будто, добравшись до книги, не рискнув её потревожить, кто-то притих, прекратил ползти дальше. И воцарилась мёртвая тишина, такая, что Любашино дыхание казалось в ней громовым.

Шепнула Лукерья что-то едва слышное, подняли фигуры головы. Батюшки, так то ж всё знакомые, всё наши! Молодуха, та с соседнего села, с Антоновки, никогда и не подумаешь, что нечистая, дед с бабкой – так вообще покровские, живут рядом, тихие, спокойные старики. Дед тот и вообще уж не ходит, древний такой. Как глянула Любаша им в глаза, так обомлела: вытянулись их лица, побелела кожа, будто у покойников. Запали глазницы, а между губ клыки волчьи показались. Ничего в тех лицах человеческого не осталось, звериное наружу прорвалось, сплошь тёмное. Глаза отливают кровью, кругами чёрными обведены, светятся в темноте, как гнилушки лесные.

Отшатнулась Любаша, моргнула от страха, да только пропали те фигуры, как и не было. Лишь назад рябь пошла, задребезжали склянки да чугунки, отдалялся звук обратно к печи. Звякнула жалобно в последний раз печная заслонка, воцарилась тишина. И тут же прервалась: раздалась из-за окон привычная деревенская песня: коровы у соседей мычат, квочки кудахчут да навоз копают, мужики у забора кого-то рьяно хулят. И шум ветра стал слышен, принёс далёкий собачий вой.