Книга Русалочье солнце, страница 86 – Рина Солнцева

Молвит, а у самого от страха сердце щемит: боязно Федотью прогневать, увезёт дочь, как без неё жить? Так хоть издалека посмотреть можно, ночью бессонной помечтать, как встанешь утром из-под бока тучной, рыхлой своей жены, пойдёшь во храм, а там уж ангел небесный ждёт тебя. И у ангела того ресницы длинные, аж на щёчки ложатся, когда он очи закрывает, уста сахарные, алые, как ягоды рябины по осени, персты белы и тонки. Да даже у ангелов таких голосков нежных да звонких не бывает, не глядят они так умильно, не ступают, будто по перине пуховой.

Подошёл отец Влас близенько к Любаше, что уж сжалась вся, будто лебедица перед коршуном, да отступать ей некуда: алтарь позади, аналой за спиной. Ни сбежать, ни спрятаться, куда горемычной деваться?

Вдохнул отец Влас её страх, будто дух цветочный, качнул бородой, посмотрел свысока – сладко ощущать, как желанная добыча всё ближе и ближе придвигается, пусть и кажется ей, что вот-вот сбежит она, что близка свобода. И шагнул резко вперёд, так, что Любаша сама оступилась да упала, чуть не повалив следом и аналой: впилась бледными пальчиками в покров узорчатый, а со страху вздрогнула, ножки слабые подкосились. Закричала она громко, заплакала, да не увидела в глазах отца Власа света и доброты – тьма там клубится, морок глаза застил. Не отец Влас смотрит на Любашу, не священник из покровской церкви – сам враг человеческий, князь мира сего. И сверкают его глаза в сумраке блеском победным, знает аспид, что до смерти боится его Любаша и что страх тот выпивает силы её, ему же помогает.

Протянул он к ней руки, пал перед ней на колени. Обвилась вокруг ряса чёрным плащом, светится в темноте измождённое его лицо мелом да холстом белёным, будто уж и не жив отец Влас: истерзала телу и душу его страсть неземная, не даёт ни покоя, ни сна. И голос у него тихий, будто волк рычит угрожающе, а вместе с тем мёд в нём переливается.

— Коль не хочешь силой, так сама ко мне придёшь, по воле твоей всё сделается. Не стану я тебя принуждать, ведь одного лишь зова моего достаточно, чтоб пала ты в мои объятия.

Змеиный то был шёпот, окутал он Любашу, лишил её последних сил. И ощутила она, как подалось вперёд её измученное страхом тело, устремилось в объятия отца Власа, что простёр руки в слепом желании обладать ею. Медленно двинулась она к нему, горели в темноте его глаза, затуманенные жаждою и тьмой. В бессилье пала она на грудь отцу Власу, обхватил он её податливое тело жадными руками, притянул к себе. Ухватив пальцами за подбородок, поднял вверх Любашино личико, заглянул своими пылающими угольями в лазоревые очи, впился жёсткими губами в алые уста. Не было у Любаши сил его оттолкнуть, не хватало мочи убежать: был лишь он во всём подлунном мире, тот, что захватил её, заставил саму прийти. Затопила её чёрная, пламенная волна, залила все чувства и ощущения, ничего в мире не осталось, только огонь под кожей, всполохи кровавые в глазах.

Но раздались тут у порога церкви торопливые шаги, послышался тревожный говор, настырный, вторгся он в огненный мир, разрушил морок, сковавший тело. Бежали в церковь люди, загалдели, запричитали: беда пришла в деревню, напасть!

— Отец Влас, вас ищем, с ног сбились! – деревенские бабы да мужики кричали наперебой, не боясь разрушить тишину святого места, – страсти творятся в ведьмином доме, сожгли мы его дотла, да только боимся, что и после смерти бесовка мстить будет. Подожгла ведьма Кондратьевский дом, пустила добро по ветру! А металась-то как горящая по избе. Уж мёртвая была, Ефимка сказал, окоченела уж вся, а смотри-ка, подняли её бесы, спасти тело её злокозненное хотели.