Книга Русалочье солнце, страница 88 – Рина Солнцева

Так и бежала Любаша, пока из сил не выбилась, уж стемнело совсем, звёзды над деревьями заискрились. Загорчил воздух, густо дохнуло сажей да гарью, уж не травой и землёй пахло – стало быть, близко древня, коль пахнет пожарищем. Поредел лес, вышла девица на опушку и ахнула – приблукала она к самому пепелищу, где дымились останки Лукерьиного дома, светились алыми всполохами последние горящие головёшки. Подалась она было вперёд, пошла к тлеющим уголькам да запнулась, едва не упала. Опустила на этом месте ладонь в высокую, припорошенную пеплом траву, и случайно вытащила из неё чёрную книгу. Ту самую, что лежала у Лукерьи в тайном месте, в подполье. Как только оказалась она здесь? Неужто перед смертью ведьма книгу решила спасать, из окна выкинула? Так и не докинула бы до леса, если только не велела ведьма чертям своим, что ей прислуживали, по воздуху её сюда отнести да схоронить. Да не видела Любаша в доме у Лукерьи чертей, то всё байки да поклёпы. Или книга сама вышла навстречу к Любаше, нашла её, хозяйкой своей признала?

Знала Любаша из бабушкиных рассказов, что колдовская вещь абы кому в руки не пойдёт. Вещь такая сама выбирает, кому явиться да во владение даться, знает она, кто сумеет с силой её совладать. Коль явилась ей книга ночью в лесу, стало быть, теперь Любашина она, быть Любаше ведьмой, владеть ею. Неужто решила книга, что она в колдуньи годится? Она, девка слабая, неразумная, едва ноги от сладострастного попа унёсшая? Да только что слёзы по щекам размазывала и едва не голосила, а теперь гляньте-ка, ведьма! Погладила девица шершавую обложку – жаром от книги повеяло, дрожь охватила Любашу с головы до ног. Тяжёлая та книга, а девица и веса её не чувствует теперь, лёгкой она кажется, как пушинка. Греет руки та книга, будто приластиться хочет, будто и не вещь то, а существо живое, с душой да мыслями своими.

— Вот ты какая, колдовская книга, – прошептала Любаша, чувствуя, как печёт кончики пальцев, что касаются бесконечной черноты. – Да только как я читать тебя стану, коль грамоты не знаю? Картинки могу разве что поглядеть, травы какие знакомые может увижу.

Подались под пальцами страницы, открылась книга посредине. В тусклом свете красного месяца и голубых звёзд увидела Любаша картинки страшные, что изображали людей со звериными пастями, рыб с человечьими ногами и баб с рыбьими хвостами. Рисовал же кто-то мерзость такую, не отсохли же руки! Но страшнее всего было то, что Любаша поняла письмена. Странным был тот сказ о богах древних, людьми забытых, хотели те боги жертв кровавых, человеческих, взывали к человеческой памяти из недр времени. Об ангелах светлокрылых, что ушли далеко от света, пали ниже земли, в самое её чрево, окрасили свои лебяжьи крыла багрянцем да сажей. Взревновали те ангелы к любови Божества великого к людям слабым, решили извести их, все пороки существ тех Божеству показать во всей красе, а тот знай прощает их, столь милостив и беззлобен. Хотела Любаша перевернуть страницу, только захлопнулась та книга сама собой. Пробовала было открыть ещё раз, да больше не даётся книга, не делится тайнами. Заработать надо те знания, заслужить. Не даются они просто так, не может их девка простая выведать.

Прижала Любаша книгу к груди, забилось тревожно сердце, вот-вот выскочит. Не мечись, глупое, счастье ждёт впереди, всё сбудется, что кажется да хочется. Выбора нет у Любаши, некому её защитить от отца Власа, значит, сама она будет себе щитом. Найдёт она способ его отвадить, сделает отворот сильный, поведёт по другому пути или к матери приворожит, коль сдался ей этот чернорясый поп. Вот уж кто знатной парой станет! А отцу жену найдёт добрую, кроткую да покладистую, станет она любить его да холить. И будет вершить Любаша людские судьбы, узнает все тайны мира, сильна станет тем знанием. Не нужен ей больше купеческий сын Савелий, теперь любой царь у ног её ляжет, всё царство своё с поклоном поднесёт. Глупа была Лукерья, боялась этой силы, не хотела идти вперёд и брать то, что можно взять, а вот Любаша будет умнее. А коль надо для того руки в крови измазать, так тому и быть, всему в мире своя цена есть. И Любаша свою заплатит, не испугается.