Книга Кощеева жена, страница 24 – Екатерина Шитова

Время шло, бесследно утекало в туманную даль, словно полноводная река. И вот, спустя четыре года, посреди зимы, когда Тихону в аккурат исполнилось семнадцать лет, к Якову Афанасьичу вернулись силы. Произошло это не сразу – сначала он заговорил. Когда Матрена мела пол в его комнате, он вдруг захрипел и позвал ее:

— Матрена… Матрена…

Матрена вздрогнула, выронила метлу из рук и выбежала из комнаты.

“Куда ты, дура? Возьми полотенце, да и придуши его, делов-то!” – мысленно приказала она самой себе, стоя за дверью комнаты свекра и переминаясь с ноги на ногу от волнения.

Но сердце колотилось в груди, как бешеное, а руки тряслись. И пока она собиралась с духом, Яков Афанасьич, словно почуяв, что сноха замышляет что-то недоброе, завопил на весь дом. На шум тут же прибежали Настасья и Анна Петровна.

— Ах ты, батюшки, Яков Афанасьич, голубчик наш! Очнулся! Радость-то какая! Ой-ой-ой!

Женщина причитала сквозь слезы, гладила мужа по голове, по лицу, целовала его исхудавшие щеки.

— Чего стонешь, жена? Лучше чаю копорского мне налей! Страсть, как чаю хочется, сто лет не пивал, – недовольно проговорил Яков Афанасьич.

— Чаю? Налью-налью, голубчик мой! – ласково откликнулась Анна Петровна, у которой, кажется, даже слух улучшился от такой великой радости.

Она обернулась к снохам, и тут же лицо ее изменилось, а голос стал неприятным и резким:

— Матрена! Неси свекру копорского чаю! Да поскорее, не копошись там долго! А потом беги за Тихоном, скажи, что отец очнулся!

Матрена выразительно взглянула на Настасью. Та стояла у стены бледная и растерянная.

— Как же так, Матрена? – жалобно спросила она.

Матрена пожала плечами и прошла мимо, сжав кулаки от злости. Темно-карие глаза ее были полны ненависти.

— Дай Бог, с постели не сумеет сползти! – пробубнила она.

* * *

К лету Яков Афанасьич стал шевелить руками и ногами, и, наконец, в один из дней поднялся с постели, тяжело дыша.

— Дай, отец, подсоблю тебе!

Тихон подошел к родителю и положил его слабую руку на свое широкое плечо.

— Когда-то я тебя учил ходить, сын, а теперь вот тебе довелось долг мне отдать и научить ходить меня. Пока я лежал, ты вон как вырос! Плечи твои уж больно шибко вширь раздались. Любо на тебя посмотреть! – с гордостью произнес Яков Афанасьич.

Постепенно Яков Афанасьич обрел свою прежнюю силу, да что там, он как будто стал еще сильнее. Тихон, отвыкший подчиняться отцу, теперь с трудом это делал. Ему, уже привыкшему быть хозяином, было в тягость выполнять волю отца. Поэтому как-то он сказал, что собирается отделяться от них с матерью. Анна Петровна ахнула, когда Настасья погромче прокричала ей в ухо, что только что сказал Тихон.

— Куда ж ты от нас, сынок? – спросила она расстроенно.

— Недалеко, маманя! На другой край деревни. Пока лето, хочу дом для нас с Матреной поставить. Поможешь, отец?

Яков Афанасьич промолчал, лицо его стало задумчивым. А потом он поднялся из-за стола, взял с полки бутылку мутной корчмы и плеснул в чашки себе и сыну.

— Садись, сынок, выпьем, побалакаем. Такие дела быстро не решаются.

Яков Афанасьич прогнал всех с кухни, и они уселись с сыном друг против друга. Взгляд отца был пристален и суров. Он смотрел на Тихона и будто бы силился понять по его лицу насколько он повзрослел, справится ли он с той свободой, которую от него требует.