Книга Шёпот берёз, страница 63 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Ладошку её, земляникой пахнущую, взял жених, поцеловал легонько:

— Ох, и недолго до свадьбы, да ждать уже сил нет.

— Нет, – поёжилась она. – А всё ж таки по-людски надо.

Прижал её ладошки к своим горячим щекам.

— По-людски. По заветам. Всё у нас правильно будет, Зарянушка! Недолго потерпеть уже, моя хорошая.

— Охладиться нам с тобой надо! Водой холодной или ветром пусть обдует.

И тут же ляпнула его ладонью по плечу:

— А ну, догоняй!

И понеслась по перелеску через кусты. Захохотал Ратмир, припустил за ней, но неторопливо, чтобы слаще потом ловить. Да что, успеет ещё разогнаться!

Только бы бельё в этот день не потерять, круг сделать и вернуться!

Пересекли гущу деревьев, полянку, он раз почти схватил, другой, но она вокруг обернулась – только пальцы по запястью шаркнули – и в самый лес помчалась.

Бежала со всей мочи Зарянка, смеялась, солнце скакало, ветки плескались, коса по спине стучала. Лёгкая, гибкая, через корни перепрыгивала, над кочками взлетала. Добежала до лощинки, куда чернику ходят собирать, смеётся заливисто – отстал, потерял, недаром с детства звали её Зорькой быстроногой.

Отдышалась. Вот уж охладились – грудь ходуном ходит и щёки горят ещё сильней.

Вдруг вышла из лощинки, а там – овражек, и никак наверх не подняться. И место незнакомое. Совсем вроде рядом их Красилово, все уголки давно истоптаны, а здесь не была. И любимого не видно. Только вот Ратмирка бежал за ней, ломился через лес, как медведь, а вдруг пропал куда-то. Звуки затихли, лес не шумит, птицы примолкли. Только слышно, как вода где-то чуть плещется. Боязно стало Зарянке. Решила по ручью вернуться, туда, где корзинка ждёт. Да и Ратмир уж туда придёт, раз её потерял.

Пошла на звук воды. Посветлело вокруг, раздвинулись деревья, а вслед за ними и кусты. Отпустил овражек: повернул туда-сюда и пересёкся с низинкой у ручья. Подумала Зарянка: сейчас по ручью наверх пройдёт да и выйдет к своему селению. Над водой женщина сидела, бельё в ручье полоскала. Вся в деле, аж не видит и не слышит ничего. Отвернувшись, напевала что-то. Незнакомая, но дорогу-то испросить можно? Авось и подсказала бы? Видно, из соседних Глинок пришла, тоже к праздникам готовилась.

Улыбнулась Зарянка, чтобы с добром к человеку подходить, приблизилась. Поняла, что не пела женщина – хныкала, стонала, да так ровно, что стенания будто в странную песню сливались. И совсем старушка вроде: волосы из-под платка седые выбились, спина скрючена, руки все сморщенные, красные от воды. Да и вода-то с рубахи, что она стирала, тоже красная текла, по ручью вниз завились струи алые, к ногам подобрались. Похолодела Зарянка и тут расслышала, что приговаривала бабка:

— Ой, горе-горюшко! Ой, горюшко-то какое! Ох, смертушка ранняя, да скольких забрала!

Глянула девушка снова – уже не руки у старухи, а лапы птичьи, тоже сморщенные, страшные, когтистые. И дух от неё – мертвецкий, русалочий! Выполоскала та мужскую рубаху, выжала, а потом принялась рвать её когтями – только ткань трещит.

Отойти бы тут Зарянке тихонько, убежать, пока не обернулось страшилище, да словно заморозило её, к месту прибило. Только и могла, что глазами ворочать. Смотрела, как старуха рубаху рвала. А рядом – полная корзинка белья на стирку. Мужские рубашки, да такие жуткие, все в пятнах: и кровь на них присохшая, аж коркой, и грязь. Пригляделась, и совсем ей плохо стало: наверху корзинки лежала рубаха Ратмира. Та, что она дарила, – по вороту вышивка её руками сделана: вот кресты солнечные, вот кони! А сбоку свисала рубаха соседа Горьки, у него жена кисти особые делала, двойные. Да ещё под ними рукав Малёхиной торчал – гончара знакомого из Глинок, с чёрной нитью по зарукавью. Всё приметные рубахи у жениха и друзей его, как не узнать? Под ними ещё какие-то, верно – полна корзина, с горкой.