Книга Шёпот берёз, страница 95 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

«Потом, потом», – отмахнулась от шальных дум.

Оно ведь как бывает: вплетёшь пахучий цветок – и вот ты уже не девка, а невеста Лешего или безликая болотная мара. Приманит их, навьих, запах, заберут под ручки – и моргнуть не успеешь. Нет уж!

С левого бока деревни, у самой околицы, раскидывалась берёзовая рощица. По осени там хватало грибов, а по весне – молодых девок в венках, что шептались меж собой, обменивались вестями и дарами, клялись друг дружке в вечной дружбе и становились чуть ли не роднее сестёр. Такие узы и кузнечным молотом не разорвать. Крепче они железа, сильнее реки времён.

Бывало ведь и так, что кумушка кумушке и по хозяйству помогала, и в старости выхаживала, и от горе-муженька спасала, если доля выпала несчастливая и горькая. Оттого кумились в русалью неделю, заранее сговорившись.

— Настя-Настуся! – окликнула Ганна подружку.

— Ганно!

Сплелись две девичьих стайки в одну, а следом ещё люд подтянулся. Понёсся хохот и гомон меж берёзовых ветвей, да так, что те аж закачались. Расправил крылья весенний ветер, вдарил ими по Горыни – и та зашумела пуще прежнего. А над водой такой пар встал, что ни соседнего берега, ни края рощи не стало видно.

— Ой, русалкы-русалочкы, гуляйте у води, а до живых не ходьте! – Слова, подхваченные от матери, понеслись над землёй.

Поговаривали, если хорошо заклясть, то не тронут. Им-то, сёстрам водяным, не чуждо человеческое, да и где это видано, чтобы нечисть набрасывалась на толпу. Да и Горынь затихла: исчез ветер, волны покатились лениво-лениво. Видать, сработал заговор.

А Настя тряхнула белоснежной косой, усмехнулась и уселась под берёзкой, принявшись развязывать свой узелок.

— Ну што оно, как на хозяйстве? – спросила меж делом.

— Та што, живём! – отмахнулась Ганна.

Всё у них было как у всех, тут и рассказывать нечего. Родители жениха присматривали, выбирали из тех, кто трудится много, да не столько на панов и панычей, сколько на себя. Мало таких, и не все они по сердцу приходились, но тут уж как доля сплетётся. Не голодают – уже славно. Некоторые в деревне и вовсе лебеду жуют и остатки муки с засушенными ягодами мешают.

— И мы живём, – согласилась Настя. – Ой-ой, скоро сонце жито позолотыть!

Что правда, то правда. Ещё немного – и заживут сытно.

Ганна развязала свой узелок и, прежде чем сесть рядышком с Настей, взяла в руки ветви берёзы, что сорвала у дома. Пахучие, гибкие, и принялась переплетать меж собой, создавая круг. Туда же – голубые и зелёные ленты и припасённые травы. Осторожно, словно боясь повредить, взяла она ромашку и листья мяты, протянула меж веточек, закрепила ещё одной ленточкой и перевязала. А после, как закончила, присыпала полынными зёрнами и оглядела. Славный, крупный венок получился, иным на зависть.

Настя же в свой вплела берёзовые листья, багряные маки, колосья ковыли, а затем надела на голову, вскочила и закружилась, довольная.

— Ну чим не дива-краса, а? – усмехнулась.

Ганна сдержанно кивнула. Эх, такая вздорная девка всякого мужика уму-разуму научит! Хоть бы хороший попался, а не суровый и грузный, что и побить может, и выгнать во двор по морозу. Отец так однажды мать проучить решил – а она ничего не сказала после, обиду внутри себя похоронила. Только слёг он по весне, сражённый проклятьем Иродовых дочек. Горел-горел, а сгореть не мог, еле вытянули с того света.