Книга Зима на Полынной улице, страница 55 – Денис Лукьянов, Татьяна Лакизюк, Анастасия Райнер, и др.

Твой вопрос оказывается услышанным. Ты не понимаешь, кто отвечает тебе, но опускаешь голову и видишь юнца, просящего милостыню прямо у твоих ног. На глазах его – окровавленная повязка. Голос слабый, ты еле слышишь его, а потому, побежденный усталостью, садишься рядом, греешься в лучах полуденного солнца, не приносящего тебе удовольствия, и слушаешь рассказ юнца:

— Господин, постойте, господин, прошу вас! Я не вижу вас, но знаю, что вы здесь, рядом, от вас исходит странное тепло, но в то же время веет потусторонним холодом: так раньше веяло и тем и другим от моих картин, но я этого не замечал, а она всегда говорила об этом. Господин, спасибо, господин, что присели рядом со мной. Я думаю, что вы – путник, я думаю, что вы ищете ответы, и я думаю, что вы устали. Простите, господин, если я ошибся, прошу, дослушайте мой рассказ! Однажды я был прекрасным художником, как и все в этом городе. Тут каждый мечтает стать творцом, а кто не становится им – сколачивает состояние и заделывается меценатом. Тут каждый играет в бога, господин, и богу это, видимо, нравится, раз не затопил нас, не наслал сотню своих кар и черных ангелов. Видели ли вы когда-нибудь черных ангелов, господин? Я видел, и не только их, но и множество других дивных существ, от серебряных единорогов до дев с птичьими крыльями, и я рисовал их, господин, в те лучшие годы, когда волосы мои казались девушкам золотом, когда я носил роскошные одежды, когда мне дарили алые розы. Ах, как любил я рисовать их, господин! Я думал, что никогда не полюблю ничего и никого, кроме своих картин, кроме Красоты и Жизни, но однажды я встретил ее, господин. Нет, я не назову ее имени, и прошу, господин, если решите найти ее и отомстить, не делайте этого, господин, мое сердце разобьется! Она была прекраснее всех ангелов и единорогов, прекраснее картин великих мастеров; казалось, она и была воплощением Красоты. И когда я понял это, то тут же нашел самые лучшие розы в этом городе, господин, и подарил ей, а она улыбнулась, покраснела и сказала, что очень хочет посмотреть на мои картины. Я позвал ее в свою мастерскую, господин, маленькую и скромную мастерскую, господин, и она была единственной, кто смотрел на еще сырые краски, на несовершенные штрихи. Она восхищалась моими картинами, а я восхищался ею. И, господин, ох, что было потом, господин! Я стал рисовать ее: одетой и обнаженной, в образах Елены и Персефоны, Офелии и Девы Марии, и мы предавались любви прямо там, в моей маленькой мастерской, вдыхая запах сырых красок, который навсегда остался для нас – нет, господин, зря я говорю о нас, сейчас, дослушайте, молю, и вы все поймете! – запахом счастья. И мне казалось, что она станет моей вечной музой, что вместе мы сотворим мир фантазий, а после – наш собственный маленький мир на двоих; казалось, что, если наступит черная зима в этом городе, мы сбежим на край земли, туда, как писали древние, где океан опадает вниз, к слонам и черепахе. Но, господин, послушайте, господин, не уходите, господин! Однажды утром я проснулся замерзший: холодный ветер колыхал занавески, сдувал листы с грифельными набросками, за окном хлестал дождь. Я уснул в ее объятиях, а проснулся совсем один. И пока закрывал окно, пока подбирал листы, прикрывая наготу одной лишь простыней, я нашел письмо, ее прощальное письмо: она писала, что наигралась, что ей нужно двигаться дальше, что ее, музу – это ее слова, господин, истинно ее! – ждут другие мужчины, десятки и сотни, что аппетиты ее непомерны.