Книга Ртутные сердца, страница 44 – Денис Лукьянов

Пока он ворчит у меня за спиной, я вновь скриплю дверью – уличный воздух кажется неприлично теплым, словно я, сойдя до ледяного озера – где, где мой Вергилий! – наконец вернулся в мир живых, мир горячих тел и поцелуев. Только не суждено мне ни одного, ни второго. И как мало осталось сил! Хочется есть, да и вино не будет лишним. Да и, правда, надо навестить старого Исфахняна, еще раз сказать спасибо, поговорить о свадьбе – о, подлый дель Иалд, ты наслал на меня вдвое больше бед! – а потом разыскать странника Валентина и рассказать о карнавале…

Да, надо сделать все это как можно скорее. Надо вернуть жизнь в привычное русло. Надо вновь короновать логику и здравый смысл.

Но этому не суждено сбыться. Не сейчас. Ведь лишь дойдя до людной улицы – здесь недалеко, – я замечаю в толпе ее: это ее голубое платье, это ее пышные волосы, это ее прямая спина.

Я замечаю Софи. И, думая, что способен расколдовать ее, – ведь не мог ошибаться отец, говоря: любовь способна на все! – кричу вслед, кидаюсь навстречу и, когда она оборачивается…

Вижу ее ледяные глаза. Вздрагиваю. Но не останавливаюсь.

И снова ошибаюсь.

— Книги о колдовстве? И что же вы собрались делать?

Старый Исфахнян встречает Валентина как старого знакомого: улыбается, наливает чаю, просит не спешить, смотреть все, что интересует, и, если понадобится, спрашивать, ведь он, старый Исфахнян, никуда не торопится, его время – давно не бегущие стрелки часов, а загустевшая от ила прожитых лет вода. И его время, понимает Валентин, такое же. Вот почему порой он забывает вещи, которые, казалось, будет помнить всегда: многочисленные полезные заклинания, снимающие проклятия, разрушающие ложную видимость и помогающие найти потерянные вещи – только из стекла и металла; всем хитростям учили три мудреца, но сами никогда не пользовались сокровенными словами: кряхтели, пыхтели, ворчали, однако не, как говорили они, злоупотребляли чудесами, ведь у всего есть цена, а у знания она непомерна. Так говорила маленькому Валентину и матушка, когда в доме старой еврейки Эстер учила его многим именам бога – объясняла, как родился этот мир, и шепотом добавляла, что люди готовы убивать друг друга из-за неправильных имен, пустых отзвуков в темной пещере; если же он, Валентин, поймет ее правильно, то престанет быть странником где угодно и когда угодно – хоть на Востоке, хоть на Западе, хоть сто лет назад, хоть сто лет спустя. Жаль, она оказалась неправа; жаль, не видела его успехов в постижении истинного творца – гнилого, как фрукты иных базарных торговцев, – и не прочитала книг, что довелось прочитать ему. В том страшном пожаре, учиненном людьми, решившими наказывать за цвет глаз, длину волос и манеру речи – их голоса раздражали пленников той самой пещеры, их тени заменяли тени вещей, – матушка наверняка кричала все имена господа. Ни одно не помогло. Слишком занят он был созерцанием собственного порочного творения, слишком забывался в лестных речах отвратительных архонтов. И когда Валентин узнал правду в книгах трех мудрецов – то было единственное знание, которое, казалось, стоило крови и страданий, – то пообещал себе во что бы то ни стало открыть ее миру, чтобы прекратить вечные странствия людских душ. Стать странником во искупление собственных и чужих ошибок, но никак не грехов; нет грехов, есть только незнание.