Книга Ртутные сердца, страница 46 – Денис Лукьянов

И он дал. Не нарушил. Даже когда их, мудрецов, глаза выкалывали раскаленными иглами, а подушки рвали в клочья.

Теперь он ищет забытые слова страшного заклинания. Нарушает клятву. Мудрецы давно мертвы, а он, Валентин, не боится ни призраков, ни рока. Боится не успеть запечатать знание в переплете, как ребенок – засушить бабочку меж бумажных листов; вдруг вспорхнет, вырвется из рук, скрывшись в мистических пределах небесной голубизны навсегда?

— Правда, то, что вы написали… – Старый Исфахнян, понял Валентин, давно научился мастерству говорить обо всем на свете, не упускать ни малейшей детали и скрупулезно заниматься своим делом. Под увеличительным стеклом он изучает гравюры в одной книжице. – Про дель Иалда и колдовство… очень меня пугает. Когда-то я пытался верить только в рациональное, но слишком многое свалилось на мои старые плечи. И кое-как я подглядел в эту замочную скважину истины, а там – сплошь потусторонний свет и никаких четких формул. Боюсь я за моего юного Валентино – он ведь обязательно наделает глупостей! Если вы, конечно, не наколдуете ему спасения. А вы, я так понимаю, это и собираетесь сделать – только совсем не пойму зачем. Вы ведь заключили с ним сделку!

Валентин улыбается. Отвлекается от книги. Похоже, нашел нужную, в бордовом переплете, с причудливыми гравюрами-аллегориями: стояла глубоко на полках – то ли никто не решался купить, боясь церковной кары даже здесь, в Венеции, то ли все терялись в модных романах и сочинениях о форме и движении.

— Любовь, – пишет он. – Она так важна. Свет, любовь, знание – неужели вы не понимаете?

— Вы человек своего времени! Но совершенно истинный адепт колдовства и алхимии, только не примите за оскорбление. Просто там координаты мира – шиворот-навыворот, а у вас они вполне стройны. – Старый Исфахнян, вопреки привычке, отвлекается. Удивленно охает: – А, что вы нашли! Да, там, наверное, будут необходимые вам ответы. Эту книгу восточных таинств мне продали чуть ли не насильно… говорили, на ней лежит какое-то проклятие. Просто боялись – обычные трусы. Как много их путается в чужих системах координат, не в силах выстроить свою! – Старый Исфахнян возвращается к гравюрам и лупе. – Вы почти как отец Валентино – тот всегда говорил: «Ищи любовь». Но я все понимаю, Валентин. Не думайте, что возраст притупляет мой ум или взор. Свет, любовь, знание – все эти метафоры мне знакомы. Все тексты из ваших рукописей мне знакомы. Как хорошо, что пока я ничего не говорил жене, она бы знатно посмеялась…

— Она так привязана к мирскому? – пишет Валентин и возвращается к книге. Аккуратно перебирает страницы. Скользит взглядом по письменам, сулящим власть над джиннами, духами закатного солнца, призраками пустыни; цепляется за фразы о колдовских маках и волшебных рубиновых семенах.

— О нет. – Старый Исфахнян раскатисто смеется. – Она слишком любит потешаться надо мной, моя милая старая клуша, так и не разлюбившая золотые ленты и узоры, сорока моя ненаглядная… Что с вами?

— Простите? – Валентин сам не заметил, как отвлекся от книги, услышав ласковое «милая старая клуша», и уставился на старого Исфахняна.

— Ваши глаза. – Он щурится, будто боясь ошибиться. – Это слезы? Не говорите, что мне кажется, – не поверю. Нас, стариков, таким не проведешь. О чем вы плачете, Валентин? Точнее, нет – о чем плакали бы, не считая, что должно сдерживать себя?