Книга Ртутные сердца, страница 54 – Денис Лукьянов

— Вы ученый, Валентино. Сами подумайте, что к чему: посмотрите, каких ответов я вам не даю, где умалчиваю, а где говорю охотно. – Следующий за ним вопрос – еще коварнее. – А вы? Чего хотите вы?

— Разве не понятно? Просто любви.

— Значит, мы хотим одного и того же. Вам ли не знать – любовь бывает разной. Вы свою сможете обрести – если нам повезет. А вот я свою… увы. Хотя… Нет. Тут мне стоит умолчать. А вам побыть наконец истинным ученым.

Он сдержанно улыбается. Вырывает из тетради лист, открывает книгу, проводит пальцем по странице, записывает нечто невнятное на листке – первое время я хочу вчитаться, но после запрокидываю голову и гляжу в потолок, жалея, что там доски, а не звездное небо. Наконец он кладет получившуюся формулу – нет, не могу сказать «заклятие»! – в конверт, после добавляет что-то еще – кажется, волос? – и озирается в поисках чего-то. Догадываюсь: открываю ящик стола, достаю пухлую свечу и отцовское огниво. Странник Валентин кивает – зажигает фитиль, ждет, пока оплавится воск, сверяется с книгой. Запечатывает конверт, капает несколько капель и, когда они чуть густеют, размазывает большим пальцем – как только не обжигается?

— Теперь решение за вами, – пишет на чистой странице.

— А разве может здесь быть иное решение, кроме очевидного? – отвечаю я, вновь запрокинув голову. Никаких звезд. Конечно. Дома, города – все ловушка, созданная человеком для человека. – Но утром, Валентин, я не хочу вас видеть. Переночуйте – и убирайтесь. Делайте что угодно, но не под моей крышей. Вы предали меня: откуда мне знать, что не пообещали мерзавцу дель Иалду моей смерти? Уходите. Наберитесь сил за эту ночь и уходите. Понятно?

Странник Валентин почему-то улыбается. Берет книгу, тетрадь и скрывается в отведенном ему углу дома.

Я же резко встаю – так, что кружится голова, – хватаю конверт, надеваю плащ и спешу на рынок: пусть вновь молчат гуси и умоляюще смотрят стеклянными глазами рыбы, в этот раз я сам буду творить колдовство, пятнать руки необъяснимым, вместо того чтобы изучать очередную карту, рассчитывать движение выбранных наугад тел или постигать природу света, божественного, как твердят некоторые, в своей сути. Нет, этот день, эти самые мгновения становятся черной меткой на моей ученой жизни, воспоминанием, которое стыдливо прячешь и лишь изредка открываешь самому себе и близким людям – остальные засмеют, причислят к адептам ржавых истин и выкинут из всякой приличной беседы за борт, туда, где плещутся холодные волны слухов.

Одолевают сомнения: что, если Валентин заключил сделку с дель Иалдом и конверт его не то, чем кажется? О, он, пусть и немой, сладко говорит – как доверять ему? Я бы и не поверил. Проверил бы десять раз. И десять раз переговорил бы со старым Исфахняном. Но что мне остается сейчас? Если конверт этот навредит нам с Софи, если окажется пропитан черным колдовством… Нет! Я ведь тогда ничего не смогу. Значит, не стоит и думать об этом.

На рынке лихорадочно осматриваюсь – ищу нашу старую Франсуазу. О, сколько раз она, в молодости избавившаяся от ребенка, которым одарил ее сладострастный хозяин – эту историю она рассказывала лишь немногим, – выручала нас с Софи. Молчала, зная всю правду о тайном огне, полыхавшем между нами, огне, как она говорила, способном разом, без всякого колдовства – тут она обычно крестилась, – зажечь все свечи огромного города; превосходно играла свою роль: ахала и удивлялась в присутствии дель Иалда, твердила, что у Софи болит голова от высоких голосков ее подружек-сплетниц и мужчинам – уж тем более столь важным и мудрым, как дель Иалд, – не стоит даже задумываться об этих глупостях, если они сами не хотят страдать от головной боли. Я часто встречался с ней здесь, на рынке, чтобы передать Софи послание, – мы не пользовались бумагой, доверяли слова чужим устам; мы условились, что каждый вечер Франсуаза будет приходить сюда за свежей зеленью и рыбой к столу дель Иалда: колдуны знают толк в хорошей еде, они – покровители роскошных пиршеств и громких праздников. А есть ли покровитель у меня, потерянного, сгорающего от любви ученого, против воли связавшегося с чародеем? Хорошо бы им стал древний Меркурий, плут, вор, властитель всех переменных, острый и скорый на язык, – может, так ноги вели бы в нужную сторону и я бы не дергался при виде скромных коричнево-белых платьев, только чтобы миг спустя остановить себя. Нет, не Франсуаза. Другая.