Онлайн книга «Ртутные сердца»
|
Туда, где мерцает свет подлинной жизни, – это ли не истинное знание? А может, просто солнце садится за горизонт. Эпилог Игнацио дель Иалд Всю жизнь я жаждал творить с нуля, создавать совершенные миры картин: портреты, где свет сражается с тенью так самоотверженно, что чем дольше смотришь, тем больше открываешь деталей и убеждаешься – глаза следят за тобой; колдовские сады, где черно-алые розы хочется сорвать и, только протянув руку, вспоминаешь, что это лишь картина; дворцы морских царей, полные золота, изумрудов и жемчужин, – подойди слишком близко, и захлебнешься в бесконечном океане. Но всякий раз, стоило мне взять в руки краски и кисти, получалось только повторять – те же мазки, те же цвета, те же сюжеты, те же линии. Чем больше яда я подмешивал в свои краски – с юности понял, что это делает мои копии прекрасней, – тем лучше у меня выходило подражать даже признанным мастерам, что уж говорить о юных художниках, уже мечтающих запомниться всему миру – для этого просто надо умереть молодыми, на пике славы; прослыть непризнанными гениями. Умирать я не планировал, но… я завидовал им. Всем, от мала до велика, страшной черной завистью, от которой, говорила матушка, почернели мои волосы и поблекли глаза, скулы сделались хищными, а ногти на ногах – почти звериными; другие же твердили, что я расту, мужаю, и с каждым новым годом прожитой, казалось тогда, тщетно жизни, я убеждался: выход есть. Могут же жалкие сифилитики получать удовольствие в постели. Так почему я должен страдать? Почему должен терпеть свору юных заносчивых художников, понимать, что я в сто крат лучше их, и все равно завидовать, завидовать, завидовать до чернеющих пальцев, до слюны на губах! Но скоро вся эта свора, как мухи над гниющим трупом – где же они сейчас когда я гнию больше всего почему не слетаются ко мне и не одаривают своими талантами скорее скорее я жажду высосать из вас все до последней капли, – стала кружиться подле меня: коллекционер, верещали они, у вас чудесный вкус, купите мою картину, это будет большой честью! А имели в виду – мне не на что жить, слишком долго я грезил о кормящих рот и набивающих кошелек мечтах, помогите, я нарисую для вас что угодно! И я милостиво покупал – за хорошую цену, а потом запирался в комнате с большими окнами – матушка давно умерла, особняк был только моим и Софи, моей дорогой предательницы предательницы предательницы жены, и копировал, повторял мазок за мазком, пробуя все новые яды. Вывешивал готовые полотна на стенах особняка, выдавая за оригиналы, и гости твердили: «Ах, как прелестно!» – да только все отмечали тусклый взгляд портретов и гибельную зелень пейзажей, каждому второму казалось, что картины высасывают из них силы. Тогда гости спешили удалиться. Иные художники узнавали о моем маленьком увлечении, просили разговора один на один, скандалили, требовали компенсаций и кончали плохо, с бледными лицами и раздутыми животами: от яда или бледного металла – к чему миру носить красных от гордыни индюков? Софи, моя милая Софи, которую я полюбил не за деньги и не за милое личико, а за ее умение творить прекрасное, полушепотом возражала: в чем-то они правы. Как я мог не начать завидовать ей? Думал, она излечит меня; думал, ее умение общаться с самим искусством – целебная мазь для моей покрытой язвами неудач души. Думал – я смогу питаться ее талантом, как паразит: он был столь велик, что, целуя Софи, я чувствовал сладость на губах. Но… |