Книга Големикон, страница 40 – Денис Лукьянов

Седой старик с густой бородой сидит за столом и копается в бумагах, карандашных чертежах и схемах, глубоко задумавшись. Свет желтых магических ламп мерцает словно бы в обратную сторону, чернота теней выворачивается наизнанку, полыхая тепло-желтым.

Анимус переводит взгляд с чертежей на блестящие рубины.

Тут открывается дверь в кабинет.

– Дедушка? – спрашивает, входя в комнату, Кэйзер, уже не мальчишка, а юноша.

– Да?

– Почему все вокруг говорят о тебе? – пристроившись рядом и поставив локти на стол, спрашивает Кэйзер. – Или они говорят о твоем големе?

– Они говорят обо мне, – улыбается старик. – Потому что я придумал первого в мире голема. Мы зовем его… Алхимическим Чудом, внучок.

Анимус задумывается, собираясь с мыслями: думает, сказать внуку или нет, и все-таки решается – Кэйзер таланливый мальчик, он схватывает все налету, он понимает, как работают вещи, даже не зная их устройства; и он его внук.

– Только он не работает правильно, – вздыхает старик, проводя рукой по чертежам. – Я не знаю, как сделать так, чтобы он двигался постоянно. И чтобы другие такие тоже всегда работали.

Кэйзер задумывается. Анимус вновь смотрит на чертежи, а потом кладет одну руку себе на сердце, сосредотачиваясь на его ритме. Сердце, сердце, сердце стучит… и он живет, и всякий – живет.

– Дедушка? – спрашивает юноша, поднимая глаза на Анимуса. – А обо мне когда-нибудь будут говорить так же?

– Конечно, внучек, – старик теребит волосы Кэйзера. – Конечно…

Анимус знает, что это так, а юный Кэйзер проиграет в голове картинками будущего.

Но все вокруг резко сжимается, схлопывается и бурным горным потоком несется вспять, по пути выпрямляясь и возвращаясь к привычному ритму, где звуки звучат как им положено, цвета не вывернуты наизнанку, а свет и тень поменялись местами, ставь самими собою – все тает, пока вокруг не остается лишь темнота, освященная парой магических ламп. Так глубоко, что теряются даже мысли…

Кэйзер стоял глубоко под землей, смотря вперед – на новые цепи, еще более крепкие, сковавшие дракониху. Механической рукой мэр поправил мундир.

— Конечно, они будут говорить обо мне, – закрыв глаза, пробормотал Кэйзер. – Спустя столько лет… конечно, будут, дедушка. Не только о тебе.

Мир перевернулся вверх-тормашками.

По крайней мере, таким он был в отражении огромного озера – словно зеркала, лежавшего в кольце гор. Ветер колыхал воду, реплика мира плыла, теряла узнаваемые очертания, и казалось, что там, на глубине, находится изнанка привычной реальности: привычных горных пиков, которые в отражении удлинялись и тенью скользили вниз, привычных кедров на склонах, на водном зеркале казавшихся длинною до небес… Но ведь небо и стало землей, а земля – небом, а потому продолговатые стволы уходили в никуда, терялись среди искаженных отражений и наполняли озеро глубиной всего окружающего мира, только удвоенной – словно бы в озеро поместилось сразу несколько реальностей, как в сумку без дна или шляпу фокусника, где под мягкой фетровой подложкой скрывался потайной отсек, тоже бездонный. Озеро не просто поймало мир, нет – оно будто бы вобрало в себе все вещи, их отражения, тени, звуки и даже образы, уместив глубоко на дне.

Прасфоре казалось, что если бы она нырнула туда, в эту ледяную воду, и посмотрела вверх, то увидела бы совсем иной мир, подумав, что это нечто потустороннее. Так, заметила девушка, наверное, думали ее далекие предки, впервые наткнувшиеся на это озеро и решившие попытать удачу, поискав что-нибудь ценное на дне.