Книга Големикон, страница 51 – Денис Лукьянов

Девушка нащупала в кармане записку Хюгге. Помяла ее.

— Ты еще сама ничего не знаешь, – думала Прасфора, выбираясь из-за големов. – А уже делаешь выводы. Ты ведь понимаешь, как это глупо, да?

Девушка не страшилось внутренних диалогов с самой собой, ведь знала – переживать нужно лишь тогда, когда станешь говорить то же самое вслух. Если еще перед зеркалом, то вообще пиши пропало.

Ответы ждали рядом – в конце кладбища големов.

Попадамс с опаской шла туда, где затихли голоса, и рассматривала големов – иногда они лежали кучами, иногда были аккуратно поставлены, но от каждого из них – без руки, без ноги, с огромной пробоиной или просто отколовшейся кистью – веяло захлестывающей, неподдельной грустью, будто они вовсе и не собирались умирать, ведь не жили никогда. А теперь оказались на кладбище, бесполезные и безжизненные.

Прасфора поймала себя на мысли, что думает о големах, как о людях – а эти мысли считались не то что бы неправильным, просто нерациональными. Тут не возникало вопросов этики, да даже безумных спекуляций (кто знает, вдруг каждым големом заправляет маленький карлик внутри?!) – големы просто были глиняными куклами, работавшими на магии, человекоподобными инструментами, и все тут. Но здесь, на кладбище, от этих исполинов веяло такой неописуемой грустью и тщетностью своего уже не-существования, что Прасфора задним числом жалела их, как маленькая девочка жалеет тряпичную куклу, у которой оторвалась ручка. Хотя проблема-то решается легко – нужно просто пришить новую руку, и игрушка снова окажется в строю. Но с големами так никогда не делали – невыгодно и… неописуемо жутко, все равно, что мертвецу пришивать свеженькую конечность.

Кэйзер, похоже, до этого все же додумался.

Цепкая тревога внутри Прасфоры уже подуспокоилась – но тут она дошла до другой части кладбища и замерла.

Големы здесь стояли подлатанные. Такие же, как тот, с которым недавно возился мэр – только это Прасфора видела краем глаза, а теперь перед ней раскинулась целая картина из сотни големов.

Дыры их были залатаны металлом, отломанные конечности – руки и ноги – заменены механическими, из апатично мерцающей бронзы, пробитые головы закрыты пластинами… Все это казалось одновременно жутким и завораживающим, как алкогольный коктейль со сливками – невероятнее (и страшнее) всего выглядели големы, все конечности которых заменили новыми протезами с торчащими шестеренками, пружинами, рубинами и бронзовыми прутьями.

Прасфора испытала резкое желание убраться подальше. Она словно бы поняла, что не стоило заходить за условную дверь с надписью «НЕ ВХОДИТЬ! УЖАСНЫЕ ТАЙНЫ! НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ»; потому что теперь из бездонной ямы с шипами, которая – о неожиданность! – оказалась за этой дверью, придется карабкаться без снаряжения.

Девушка ускорилась, с надеждой обнаружив, что ворота совсем рядом. Выбравшись с кладбища, Прасфора тяжело задышала и нашла глазами еще один лифт.

Впереди ждали ответы. Ей было интересно – настолько, что интерес буквально из ушей лез. Но глубоко внутри – в свинцовом цеху комплексов и жестких предустановок – складывалась привычная для Прасфоры мысль: «Кто я такая, чтобы вообще этим интересоваться? Я – это просто я, обычная… Прасфора. Ни больше, ни меньше».

Обычно Прасфора шагала через себя – как охотник, сам же усеявший всю поляну капканами, и теперь пытающийся перебраться на другой ее конец. Шаги давались тяжело, со скрежетом трущихся друг о друга валунов, но приближали, потихоньку, к цели – даже если цель эта, вроде как, не входила в компетенции Попадамс. «Я просто я», – вновь думала в таких случаях она.