Книга Чёрное сердце: Ненависти вопреки и Черное сердце: Смерти вопреки, страница 308 – Александра Ермакова

Ксафан все чаще вздрагивает, прядает ушами, вышагивает опасливо. Если пес так реагирует, значит, в роще заправляют поистине чудовища. Радует только, что сердце отчаянным битом отстукивает: «Витка не здесь!»

Вскоре ряды «рождественских елок» плотнеют, а настроение далеко не праздничное — падает окончательно. В животе сводит, нервный тремор пробивает от каждого постороннего звука.

Ксафан резко сворачивает и, проломившись через заросли нижних ярусов ветвей, выходит на небольшую поляну. Округлую и гладкую как блюдце. Деревья ее обступают, точно ограждают от остального мира. Не смея приблизиться, чуть пригибаются на почтенном расстоянии, словно преклоняются королю, ведь посреди — высится огромный, раскидистый дуб. Настолько мощный и толстый, что непроизвольно вскидываю голову и едва удерживаюсь, чтобы не присвистнуть. Ствол в несколько обхватов рук, между вторым и третьим рядами сучьев — дупло. Хотелось бы верить, что там «дыхание Морфея», вот только до него не допрыгнуть — нужно ползти по веткам. На них чередуясь с уже знакомыми «гирляндами» из людских душ, висят не то коконы, не то кожаные мешки. Проверять, что это есть на самом деле, не спешу. Предчувствие нехорошее и так постоянно хватаюсь за «певунью», но спешно одергиваю руку — сразу применять нельзя, время действия короткое.

Аккуратно сползаю с животины, все также всматриваясь в рощу. Ксафан шумно принюхивается, морды устремлены в разные стороны. Крадучись подхожу к дереву — псина предостерегающе рычит. Шикаю:

— Тихо, — испуганно бросаю взгляды. Пес пристыжено склоняет головы к земле, в глазах столько плаксивого ужаса, что отворачиваюсь. Зверя понять можно — мы на чужой территории, причем откровенного зла. Беспощадного и лютого. Недаром сама Суккубус предупредила о кровожадности дочерей.

Цепляюсь за первый сук. Поджилки настолько трясутся, а сердце громыхает, что на миг перевожу дух. Откуда ждать нападения — хрен знает. Здесь все провонялось гниющими трупами, а так как у страха глаза велики, да слух обострен, мерещится всякое даже на пустом месте. Подтягиваюсь, автоматически пересчитывая «коконы». Раз, два, три… четыре… пять… Странные мешки, очень похожие на спящих летучих мышей. Перебираюсь на другой сук. Подтягиваюсь выше, уже было заглядываю в дупло — в нем тускло поблескивает стеклянный бутылек, — как по ходу замечаю еще коконы. Шесть, семь, восемь… Невольно выискиваю еще.

Твою мать! Это же Стриги!

А где девятая?..

Мысль так стремительно вылетает из головы, точно напуганная птица срывается с дерева. Ксафана опасливо рычит. Грозный лай, скоротечно переходит в жалобный скулеж. Не успеваю одернуть ладонь, — тянусь за «склянкой», — по телу пробегает молния боли. Острая, разящая в самое сердце, мгновенно парализующая до мозга. Свистит воздух, меня одновременно удушливо жалит на шее и в спине.

Перед газами проносятся звезды… Образы расплываются. Еще секунда — лечу вниз.

Будто мешок с картошкой ухаю на землю и вмиг оказываюсь плененным по рукам и ногам тугими путами ловкого охотника. Звуки не издаются — на глотке плотно обосновалась удавка. В спину упирается чья-то нога.

— Сестрицы, — раздается надо мной протяжный, пискляво-охриплый голос, чем-то напоминающий звук скрипящего пенопласта по стеклу. — Гости пожаловали… — скрежет перерастает в мерзкий смех, леденящий кровь.