Книга Друид. Исток Жизни, страница 117 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Заходите, – Кузьмич отступил в сторону, придерживая калитку. – Оба заходите. Быстро.

— С чего бы? – спросил я. – Минуту назад нас разворачивали, а теперь пускаете?

Старик посмотрел на меня. Потом снова на Виктора. А затем сказал то, чего мы оба не ожидали от него услышать:

— Сергей Викентьевич не принимает гостей не потому, что не хочет. Проблема в том, что он не может этого сделать. Видите ли, он уже пятый день не встаёт с постели.

Повисла тяжёлая тишина. Её нарушал только ветер, прилетевший со стороны Волги.

— Что с ним? – спросил я.

Кузьмич выдержал паузу.

— Он умирает, – сказал старик. – Его уже осмотрели три лекаря. Последний уехал вчера, сказал – готовьте похороны. Я не знаю, что у вас за дела к нему, господин Дубровский. И знать не хочу, меня это не касается. Но его, – он кивнул на Виктора, – я впущу. Потому что Сергей Викентьевич каждую ночь зовёт во сне сына. И если этот упрямый старый дурак уйдёт, так и не увидев его, – я себе этого не прощу.

Виктор не знал, что ответить на слова Кузьмича. Готов поспорить, что охотнику было бы куда проще собственноручно прибить Северского, чем узнать то, что рассказал нам старый капитан стражи.

Проклятье… А ведь ситуация обернулась куда хуже, чем я думал. Правда, уж лучше бы на нас напали!

Я приехал сюда за признанием. За документом, который спасёт мои земли и обнулит обвинения Озёрова. Я рассчитывал на давление, на торг, на угрозы – на всё что угодно.

Но единственный человек, который ещё мог повлиять на ситуацию с моим санаторием, умирает.

И это меняет абсолютно всё.

Калитка закрылась за нами. Засов лёг на привычное место, и Кузьмич, не оборачиваясь, двинулся по мощёной дорожке к дому.

Виктор шёл рядом со мной. Через пару шагов он чуть замедлился, явно желая обсудить только что услышанное.

— Не верю, – прошептал он, почти не разжимая губ, – что он сыновей звал. Этот человек нас выкинул, как ненужный хлам. С чего бы ему звать кого-то из нас?

Кулаки у Виктора побелели. Он шёл по двору имения, в котором провёл немало времени в детстве, и каждый шаг давался ему с видимым трудом. Охотник, способный в одиночку выследить тварь из аномальной зоны, здесь выглядел как загнанный зверь, которого привели обратно в клетку.

— Вы не виделись много лет, Виктор, – тихо ответил я. – Люди меняются. Особенно перед смертью. Подумай сам: если ты сейчас с ним не поговоришь, не попрощаешься, потом не будешь жалеть?

Виктор не ответил. Отвёл взгляд в сторону, туда, где за хозяйственными постройками виднелся старый колодец с покосившимся навесом. Наверняка помнил это место с детства.

И я его понял. Потому что как бы сложно ни было это признавать, какими бы дрянными ни были их отношения, Северский ему отец. По крови, по той самой земляной магии, которую Виктор тринадцать лет держал в узде из ненависти к этому человеку. Такую связь невозможно выкинуть из жизни, как бы он ни старался.

Я же думал о другом. Если у Северского и в самом деле под конец жизни проснулись какие-то отеческие чувства, если он действительно зовёт сына каждую ночь, то появляется вариант, которого я даже не рассматривал по дороге сюда.

Если Северский и правда хочет наладить отношения с сыном, то Виктор может настоять на признании. А если ещё вызвать нотариуса из ближайшего города, чтобы тот магически заверил показания, получится документ, который даже Озёров не сможет оспорить.