Книга Бывает и хуже? Том 7, страница 78 – Виктор Молотов, Игорь Алмазов

Илья молчал.

— И ещё, — обманчиво мягко добавил Якубов. — Алевтина Романовна — женщина нервная. Не хотелось бы, чтобы она вдруг узнала о некоторых вещах, которые её сын… Ну, скажем так, делал в свободное от работы время. Это её сильно расстроит. А такой хороший сыночек не хочет же расстраивать маму?

Как будто это к самому Якубову не относится. У него самого тоже с матерью не всё гладко.

— Я всё сделаю, — выдавил из себя Бумагин. — Но потом не хочу тебя больше видеть.

— И не придётся, — отозвался Якубов. — Закончим с этим и разойдёмся каждый своей дорогой. А поезд пойдёт своей.

Разговор у них явно заканчивался, и я отправился в туалет.

Потом вернулся на своё место и стал обдумывать ситуацию. Их союз трещит по швам, это очевидно. Так же как и то, что Якубов придумал для меня что-то особенное. Как мило с его стороны.

Бумагин этому уже и не рад. А потому что не надо было изначально связываться с Якубовым. Гнилой он человек.

— Уважаемые пассажиры, — внезапно раздался голос из динамика. — Если в поезде есть медицинский работник, просьба срочно подойти в десятый вагон. Пассажиру плохо.

Я встал мгновенно — рефлекс, отработанный годами. Годами из прошлой жизни, месяцами из этой. Илья после секундной заминки тоже поднялся.

— Тоже, может, чем-то помогу, — неуверенно сказал он.

— Идём, — кивнул я.

Глядя на нас, зачем-то поднялся и Якубов. Я даже говорить ему ничего не стал, мы с Ильёй поспешили в другой вагон.

В десятом вагоне нас встретила проводница и махнула рукой в сторону третьего отсека. Там, на нижней полке у окна, лежал мужчина лет сорока, скрюченный в позе эмбриона. Лицо его было желтовато-серым, покрытым испариной. Дышал он часто и поверхностно. Рядом валялся пластиковый пакет, в который его, видимо, рвало.

— Сколько раз вырвало? — сразу же спросил я.

— Шесть, — простонал он. — Может, семь. Я уже сбился. И облегчения никакого, доктор, только хуже становится. В живот словно гвоздь забили. И в спину отдаёт. Сил нет терпеть.

Я достал прихваченный с собой тонометр и фонендоскоп. Принялся за осмотр.

— Что вчера ели? — спросил Илья.

— Шашлык, — простонал пациент. — У друга юбилей был, посидели хорошо так.

— Жирный шашлык был? — вздохнул я.

— Из баранины, — простонал мужчина и еле сдержал новый рвотный позыв. — Вкусный, зараза!

Пока Илья собирал анамнез, я занимался осмотром. И внешним: пальпировал живот, измерял давление, пульс. И через прану. Поджелудочная, без вариантов.

Острый панкреатит на фоне алкогольно-пищевой провокации. Классика, заболевание «выходного дня». И опасное, потому что острый панкреатит — это потенциально летальное состояние, при тяжёлых формах смертность достигает тридцати процентов.

Прана чётко показывала потоки, ведущие к поджелудочной железе. Она в состоянии острого отёка, ткани воспалены, ферменты начали аутолиз, то есть железа в буквальном смысле начала переваривать саму себя. Уровень амилазы я бы оценил как поднятый в пять-шесть раз от нормы минимум. Тяжесть средняя, не лёгкая, но и не молниеносная.

— Острый панкреатит, похоже, — Илья был того же мнения. — Надо в больницу.

— Вызовите скорую к ближайшей станции, — распорядился я проводнице.

Она тут же убежала выполнять распоряжение. Любопытные пассажиры то и дело заглядывали в наш отсек.