Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 69 – Лира Велена

Только внутренний жар продолжал растекаться. Он прятался глубоко, в самом центре существа, и пульсировал в такт воспоминаниям.

Я закрыла глаза — и снова провалилась.

...Его ладонь на затылке, стальным обручем припечатывающая к себе. Я чувствую каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь. Чувствую каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный.

Его губы на моей шее. Безжалостные, хищные, оставляющие мокрый след, горящий на коже, как клеймо. Я запрокидываю голову, открываясь ему, доверяя самое уязвимое, и чувствую, как зубы смыкаются на нежной коже, а язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль.

— Аким... — стон срывается с губ сам собой.

Я провела руками по телу — машинально, пытаясь унять дрожь, но прикосновения к мокрой коже отозвались совсем не тем, чего я ждала. Соски затвердели еще сильнее, живот свело острыми спазмами, и я закусила губу, прогоняя наваждение.

В голову лезли картинки одна другой откровеннее.

...Как он подхватывает меня на руки и прижимает к стене, вдавливая в холодный шелк обоев. Контрастом обжигало.

Его руки под остатками блузки. Шершавые пальцы царапают кожу, спускаются ниже, сжимают талию, бедра, и я выгибаюсь ему навстречу, теряя последние остатки стыда.

Я распахнула глаза, с силой сжимая кулаки.

Вода уже не казалась ледяной — я привыкла, или внутренний огонь перекрывал все внешние ощущения. Я выкрутила вентиль, делая воду теплее, а потом и вовсе горячей. Пар заполнил кабинку, застилая глаза, но даже сквозь него я видела свое отражение в стеклянной двери — размытое, чужое.

Стыд и возбуждение смешались в тугой, болезненный комок в солнечном сплетении.

Мне было стыдно.

Стыдно за то, что я хотела его. За все, что произошло. За предательство, за отсутствие тогда, когда нуждалась. За мое разбитое сердце.

Хотела так, что сводило скулы, и я готова была возненавидеть себя за эту слабость.

Выключив воду, стояла несколько минут, глядя, как капли стекают по телу, собираются в лужицу у ног и утекают в слив. Вместе с ними уходило наваждение, оставляя после себя опустошение и горькое послевкусие несбывшегося.

Я завернулась в огромное махровое полотенце и подошла к зеркалу. На меня смотрела уже знакомая Василина — с чуть потускневшим взглядом, с бледными губами, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам.

— Ты дура, Василина, — сказала я своему отражению. — Он ведь монстр, который не знает, что такое ласка — только потребительство. Только то, что имеет выгоду.

За окном начинался рассвет — серый и дождливый. А с ним накрыло отрезвляющим воспоминанием, выбивая остатки сладкого дурмана.

— Какой уж есть, — бросил он твердо. — И меняться не намерен.

Мужчина поспешно направился в гостиную, оттуда в холл к выходу.

А я замерла, боясь выдать себя дыханием.

— Завтра жду в кабинете. По Дельвину есть новости, — добавил уже другим тоном — деловым, сухим, своим обычным.

Глухие шаги, щелчок двери. И тишина.

Тишина, в которой его голос еще звучал. Как навязчивая нота, от которой не избавиться.

Я долго лежала, глядя в потолок и пытаясь унять сердцебиение. Думала о его словах — о том, что он не намерен меняться. О том, что даже в этой короткой фразе было столько обреченности и вызова одновременно.

Взглянула на часы. Половина восьмого утра.