Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 80 – Лира Велена

— Аким, пожалуйста... — сменила тактику.

— Поздно меня призывать к чему-либо, — он покачал головой. — Ты сама напросилась и на протяжении долгого времени испытывала мое терпение. Я старался быть предупредительным и проницательным. С уважением принимал каждый твой выбор и выпады.

Я стояла полностью уязвимая, с волосами, натянутыми до предела, халат распахнулся, полностью обнажая.

Надвигалось что-то неотвратимое, и я была бессильна это предотвратить.

Аким отошел на шаг. Медленно, не спеша, расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке.

Он расстегивал их аккуратно, одну за другой, гипнотизируя меня этим движением, заставляя сердце искать выхода из ребер.

— Знаешь, Василина, — заговорил он, стягивая рубашку с плеч, открывая шрамы, торс — идеальный, выточенный, с мышцами, перекатывающимися под смуглой кожей, с дорожкой темных волос, уходящей вниз, под ремень, с каплями пота, стекающими по прессу. — Я ведь думал, что всё делаю правильно.

Рубашка упала на пол. Я видела его лицо и слышала каждое слово. Как в голосе клокотала ярость, смешанная с голодом и открытым желанием, от которого воздух вокруг накалялся.

— Думал, что если дать тебе пространство, экологично открывать новый мир с перспективами, не давить — ты успокоишься, справишься с утратой и со временем найдешь именно то, что потеряла. Думал, что ты сильная. Самостоятельная. И мужчина в виде костыля тебе не нужен.

— Ты прав, не нужен, — выплюнула я, вставая на носочки от напряжения, чувствуя, как ноет кожа головы.

Пальцы легли на пряжку ремня. Металл звякнул, эхом разнесся по кухне, по моим обнаженным нервам.

— Я увидел тебя у бассейна. В твой день рождения. Впервые посмотрел как на женщину, — продолжал он, расстегивая джинсы, и звук расходящейся молнии резанул по перепонкам. — Ты стояла, подставив лицо солнцу, и затмила всех — невероятно красивая и такая неискушенная. Я помню до сих пор, как меня подбросило, и я едва сдерживался от жажды... сожрать тебя целиком, а Волкову набить ебало.

Ремень скользнул из шлевок, упал на пол с тихим звоном. Джинсы последовали за ним, открывая длинные, сильные ноги, поросшие темными волосами, перекатывающиеся мышцы бедер, напряженные голени.

— Я считал, что спустя время... Давая тебе время, ты поймешь мотивы моих поступков. Думал, что смогу защитить дистанцией. Ведь когда лезут в душу, можно и напугать. Я хотел, чтобы ты привыкла, но без давления, и после ты увидишь всё четко, — он перешагнул через одежду и теперь стоял в одних боксерах, обтягивающих бедра. Я отчетливо видела каждую линию, каждую выпуклость и движение под тканью, которая натянулась, выдавая его возбуждение — твердое и готовое. — Даже если мои поступки казались чудовищными, то только потому, что я не мог поступить иначе.

— Никакими оправданиями не перекрыть продуманные действия, и после так нагло прикрываться, выставляя себя белым и пушистым.

— А ты тем временем строила стены. Выше, крепче, неприступнее.

— Потому что выбирала свое сердце, хоть ты и разорвал его, — я хотела достучаться до Акима, делая попытку освободиться, пока он медленно приближался, словно растягивал удовольствие, смакуя мою беспомощность.

— А потом я понял, что совершил ошибку, — он усмехнулся горько, и тут же я почувствовала сильные и властные руки на своей талии. Они скользнули вверх, по ребрам, будто исследуя, заставляя кожу шипеть под мужскими фалангами. — Непростительную, — сказал он тихо, и его пальцы добрались до моих плеч, сдавили, спускаясь к грудям, вырисовывая круги на напряженных мышцах. — И сожалел, что не совершил то, о чем грезил последний год. Не взял тебя, когда ты сама этого хотела. Знаешь, что самое смешное? — Он говорил, а руки его скользили по моей спине, оставляя за собой шлейф мурашек, заставляя кожу покрываться крупным бисером. — Ты была права тогда, в той зловонной квартире — я предатель. Я предал дружбу, мужские понятия не потому, что возжелал тебя. Нет.