Книга Я тебя (не) забуду, страница 105 – Татьяна Никандрова

— Папу выпустили!

— Что?.. — я не верю своим ушам.

— Изменили меру пресечения! Вместо заключения под стражу — домашний арест!

— Ты не шутишь? — чувствую, как по телу расползается предательская дрожь.

— Да что я, совсем из ума, по-твоему, выжила⁈ — хохлится младшая. — Вячеслав Сергеевич только что маме звонил! Сказал, что к вечеру папа вернется домой!

Она, как и я, дрожит. Длинные ресницы трепещут.

Пару секунд мы с сестрой напряженно смотрим друг на друга, а потом, как по команде, бросаемся в объятия. Счастье — безмерное, головокружительное — застилает разум, а из глаз брызгают горячие слезы облегчения.

Если честно, я все еще не до конца верю в столь благополучный исход. Неужели дело и впрямь сдвинулось с мертвой точки, и мне все же удастся спокойно поговорить с отцом?

К приезду папы мы готовимся как к великому празднику. Накрываем на стол и даже слегка принаряжаемся. Понятно, что смена меры пресечения — это далеко не оправдательный приговор, но все же уже кое-что

Отец появляется на пороге в начале седьмого, и первые минуты мы просто стоим, обнявшись. Все вместе: он, мама, Вилка и я. Нас переполняют эмоции: жгут грудь и беспрестанно увлажняют глаза.

Я чувствую, что впервые за много-много недель мое сердце на месте. Будто сошелся какой-то невероятно сложный пазл. Будто зияющая пустота наконец затянулась.

Папа выглядит усталым, немного похудевшим, но, несомненно, счастливым. За ужином старается не нагнетать, говорит в основном о хорошем и то и дело нежно прикасается к маме.

После чая родительница отправляется наверх, чтобы немного отдохнуть, и нам с отцом наконец удается уединиться в его кабинете. Не то чтобы у меня есть секреты от мамы и Вилки…

Просто некоторым разговорам не требуются свидетели. Даже если это самые близкие люди.

— Вячеслав Сергеевич сказал, что все это время ты была опорой для мамы и сестры, — говорит папа, включая электрический камин. — Я горжусь тобой, дочка.

— Это мой долг, — пожимаю плечами.

— Нет, Влада, — он оборачивается и вперяет в меня прямой пристальный взгляд. — Это был мой долг. И я с ним не справился.

Я опускаю глаза. В горле набухает ком.

— У меня к тебе вопрос, — говорю, помолчав. — Я должна его задать, пап. Не потому что сомневаюсь в тебе, а потому что…

— Спрашивай, — перебивает, не дослушав. — Я расскажу все, что могу.

Сглатываю.

Подобная готовность откровенничать совершенно нехарактерна для отца. Но, вероятно, за последнее время изменилась не только я — он тоже.

— Антон Верещагин. Ты ведь не имеешь отношения к нападению на него?

Отец опускается в кожаное кресло. Подпирает кулаком щеку и твердо отвечает:

— Нет.

Господи… Будто камень с души!

Нет, я знала, конечно, знала, что папа тут ни при чем! Но, когда из каждого утюга сыплются жуткие обвинения, а СМИ раздувают из случившегося криминальную драму, называя отца кровавым бизнесменом, волей-неволей начинаешь задаваться крамольными вопросами: а не заблуждаюсь ли я? А достаточно ли хорошо знаю человека, который дал мне жизнь?

Ведь, по большому счету, мне всегда была известна только одна сторона его личности. Как мужа и как отца.

Я стыдилась собственных сомнений, не высказывала их вслух и изо всех сил не допускала в зону сознательного, но… Они все равно жили где-то на дне. На самой подкорке моего измученного вечным анализированием мозга.