Книга Моё бессонное лето, страница 101 – Яна Ланская

Вырываюсь на свободу и бросаюсь на дорогу, мне плевать, если меня собьют, я даже желаю этого, но дорога абсолютно пустынна. Бегу от него, как от монстра, и с ужасом для себя признаю, что и скрыться мне даже негде. В моём доме папа с любовницей. Ярость и ненависть к Жене с Олей перекидывается на папу с его подстилкой, и я теперь бегу с намерением выплеснуть всю боль на них.

Только у своего участка останавливаюсь и даю себе отдышаться. Дыхание так сбилось, что я даже хриплю, как подстреленный зверь в агонии.

— Бемби, — подбегает Женя, — давай поговорим нормально. Я тебе нужен.

— Когда ты появился в моей жизни, всё разрушилось. Неудивительно, что тебя все бросают. Ты гадкая опухоль, которую надо уничтожать. Уверена, у твоей мамы была уважительная причина, — хлопаю перед его носом калиткой и ставлю для себя точку навсегда. Я знаю, что даже если я дам слабину, он мне эти слова не простит.

Меня трясёт так, что я еле удерживаюсь на ногах, но когда вижу в окнах папу с девушкой, прислоняюсь к сосне и падаю на её корни. Они готовят завтрак на маминой кухне, будто счастливая молодая семья. Будь у меня сейчас канистра с бензином, я бы сожгла этот чёртов дом и соседний с превеликим удовольствием.

Врываюсь на кухню через террасную дверь, разрушая идиллию и явно пугая любовничков. Они явно не ожидали гостей и чуть ли не подпрыгивают от неожиданности.

— Утречка! — Ехидно здороваюсь.

— Татуля, — папа старается мне улыбнуться, но его выражение лица говорит лишь о том, что он чувствует себя полным придурком.

— Это чашка моей мамы! — Гаркаю на девушку. Если бы не навязчивое желание поскорее смыть с себя Женины следы, я бы вырвала посуду из её рук хоть с боем. Отчего-то невыносимо больно смотреть, как папина подстилка спокойно взяла мамину вещь, и я выбегаю из кухни, лишь бы ещё раз на неё не посмотреть. — Когда я выйду из душа, чтобы твоей шлюхи здесь не было!

Изо всех сил хлопаю дверью, чтобы незваная гостья поняла, насколько я ей не рада, и запираю дверь в ванную. Включаю воду на максимум, чтобы ни малейшего звука до меня не доносилось из дома.

Только сейчас я обретаю связь с телом и осознаю, что продрогла до костей. Мокрая одежда противно облегает тело и с трудом снимается.

Впрыгиваю под горячий поток воды и по стенке сползаю на пол. Стоять сил нет. Даже сидеть не могу, ложусь на пол и обхватываю колени руками. В голове постоянно повторяются слова Жени: «У тебя никого не осталось», и всё, что мне остаётся, это обнимать и поддерживать себя самой. Надо отдать ему должное, он меня этому научил. Мне так стыдно было жаловаться подругам на него, что я всё переживала самостоятельно. Только он всегда возвращался и вытягивал меня из ямы, а теперь я в ней, кажется, останусь навечно.

Чуть-чуть отогреваюсь под горячими струями и даю волю отчаянным слезам.

Лучше бы я осталась у Пименовых и стухла в этой карельской глуши. Зачем я с ним вернулась? Зачем увидела папу? Для чего мне это всё знать? Когда станет хоть чуточку легче? Ненавижу! Всех ненавижу!

Тело содрогается от рыданий и болит. Каждое движение доставляет мне муки. Просто отодрать себя от пола кажется непосильной задачей. Кое-как поднимаюсь, с равнодушием смотрю на шампунь и гель для душа, до которых не притронулась, и вырубаю воду.