Книга Я тебя разлюбил, страница 24 – Тори Грам

— Бывает, — согласилась свекровь. — Но как разлюбил, так и полюбить обратно может. Ты об этом думала?

Вопрос повис в воздухе. Яна смотрела в свою чашку, на коричневую гладь чая, в которой отражался кухонный светильник.

— Я не хочу быть вариантом, о котором вспоминают, когда становится одиноко, — сказала она наконец. — Он четыре месяца жил своей жизнью. У него были женщины, я знаю. И я... у меня тоже теперь есть кто-то. Всё честно. Мы больше не связаны.

— А Ваня?

— Ваня — другое. Мы родители. Мы всегда будем родителями. Но брак... - она покачала головой. — Брак умер тогда, в сентябре. Я не воскрешаю мёртвых.

Елена Дмитриевна долго молчала. Потом вздохнула. Тяжело, по-старушечьи, и кивнула медленно, словно соглашаясь с чем-то, что и сама уже знала. Яна вдруг увидела в ней не грозную свекровь, а просто пожилую женщину, которая любит сына, но вынуждена признать его неправоту.

— Знаешь, — произнесла она тихо, — я ведь его предупреждала. Говорила: опомнишься. Говорила: потеряешь. А он, как всегда, думал, что мать преувеличивает, — она помолчала. — Он сейчас сам не свой ходит. Я вижу. Не ест толком, похудел, глаза пустые. Страдает.

Яна почувствовала укол в сердце, но не дала ему разрастись.

— Мне жаль, что ему плохо, — сказала она честно. — Но я не лекарство. Я не могу вылечить его от последствий его собственного выбора.

— А если он попросит вернуться?

— Уже просил, — Яна усмехнулась. — Вернее, намекал. Звонил, спрашивал: «как ты», делал комплименты, звал провести втроём время. Но этого мало. Слова — это просто воздух. А поступки... - она взглянула на рисунок самолётика на холодильнике. — Поступки говорят громче. А их я пока от него не увидела.

Елена Дмитриевна проследила за её взглядом и всё поняла.

— Он хороший? — спросила она просто. — Этот твой Олег?

— Хороший. Добрый. Ваню не обижает. Подарил ему на Новый год самокат. Меня не торопит.

— Ну и слава богу, — свекровь пододвинула к ней тарелку с пирожками. — Ешь. Худая всё ещё. А красота, я тебе говорила, на костях не держится.

Яна рассмеялась и взяла пирожок.

В тот же самый час на другом конце города Артём сидел в баре и смотрел, как в стакане с виски тает лёд.

Январь за окном выл ветром и сыпал колючим снегом, но здесь, в полутьме заведения, было душно и шумно. Играла музыка, звенели чьи-то бокалы, смеялась за соседним столиком компания. Артём не слышал ничего.

Он не был пьяницей. Никогда им не был. Но в последние недели алкоголь стал единственным, что хоть немного приглушало постоянный, изматывающий внутренний зуд. Зуд этот появился не сразу, он нарастал постепенно, как шум в ушах, который сначала не замечаешь, а потом уже не можешь игнорировать. Он просыпался с ним утром, шёл на работу, возвращался в пустую квартиру. И только виски на два пальца давало короткую, лживую передышку.

Рядом сидела женщина. Её звали Алина, она работала в каком-то PR-агентстве, и у неё были тёмные волосы до плеч и красивая грудь, которую она охотно демонстрировала в вырезе блузки. Артём познакомился с ней час назад, она просто подсела за столик, спросила, почему такой симпатичный мужчина грустит в одиночестве. Он ответил что-то дежурное. Она рассмеялась. Слово за слово.

Сейчас Алина что-то рассказывала о своей работе, о начальнике-идиоте, о планах на отпуск. Её голос звучал бодро и ни к чему не обязывал. Артём кивал, но не слышал ни слова. Он смотрел на её волосы — тёмные, прямые, гладкие. Не светлые. Не волнистые. Не пахнущие ромашкой.