Книга Я тебя разлюбил, страница 40 – Тори Грам

«Отдай ключи. Ты здесь больше не живёшь. Мы чужие люди, случайно связанные сыном».

Второй — тихий, почти неслышный, но упрямый:

«Оставь. Вдруг. Вдруг Ваня заболеет, а меня не будет рядом. Вдруг что-то сломается. Вдруг… ты мне ещё понадобишься».

Яна смотрела на него и думала о том, что ключи — это не просто металл. Это символ. Пока они у него, он ещё немного здесь. Ещё немного часть этого дома. А если она попросит их вернуть, то дверь захлопнется окончательно. И она не знала, готова ли к этому.

— Нет, — сказала она наконец. — Оставь пока. Для экстренных случаев.

Он кивнул и больше ничего не сказал. Но она видела: в его карих глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

Яна закрыла за ним дверь и прислонилась спиной к стене. Ключи остались у него. И где-то глубоко внутри она понимала: дело не в кране и не в экстренных случаях. Дело в том, что она всё ещё не готова закрыть эту дверь навсегда.

В последнюю субботу марта Яна встретилась с Еленой Дмитриевной просто так, без повода. Они сидели в той же кухне, ели те же пирожки, и за окном тот же тополь качал голыми ветвями. Но на ветках уже набухали почки. Маленькие, тугие, полные скрытой жизни.

— Скоро весна, — сказала Елена Дмитриевна, перехватив взгляд Яны. — Настоящая. Ты-то как? Держишься?

— Держусь. Ваня выздоровел. Работа идёт. Теннис тоже. Олег… Он хороший.

— Слышала, как Артём у тебя сидел с Ваней, — свекровь помешала чай. — Не накосячил?

— Нет. Он очень помог. Я была ему благодарна.

— И только? — Елена Дмитриевна прищурилась.

Яна вздохнула. Она видела этот прищур. Знала этот тон. Елена Дмитриевна была слишком мудра, чтобы спрашивать в лоб, но и слишком неравнодушна, чтобы молчать. И за её небрежным:«Не накосячил?» —стояло совсем другое:

«Он исправляется, правда? Он старается? Ты видишь?»

Яна отпила чай, чтобы выиграть время.

— Не знаю. Я смотрю на него и вижу, что он меняется. Что он наконец-то что-то понял. Но я не могу просто забыть всё, что было. Не могу вычеркнуть эти полгода, эти слёзы, это унижение.

— И не надо, — свекровь подалась вперёд. — Ты и не должна забывать. Прощение — это не амнезия, Яна. Прощение — это когда ты помнишь боль, но больше не даёшь ей управлять твоей жизнью. Если ты сможешь простить — это будет чудо. Если нет — ты имеешь на это полное право.

— А что, если… — Яна запнулась. — Что, если я прощу, но не вернусь? Что, если я понимаю, почему он так поступил, но этого недостаточно?

Елена Дмитриевна долго молчала, глядя в свою чашку.

— Тогда, значит, это конец. Не тот, который он объявил в сентябре, а настоящий. Когда два человека прошли свой путь до конца и честно решили, что им не по пути. Это тоже бывает. И это не поражение. Это взрослый выбор.

— Мне страшно его делать, — прошептала Яна.

— А ты не делай прямо сейчас. Живи. Дыши. Слушай себя. Рано или поздно ответ придёт сам. Он всегда приходит, когда ты готова его услышать.

— А Ваня… — сказала Яна и её голос дрогнул. — Если я не вернусь к Артёму, наш сын так и будет жить на два дома. Он уже давно спрашивает, почему папа не с нами. Я не знаю, что ему говорить.

— Говори правду. Что папа и мама его любят. Что они не вместе, но он у них один. Дети всё понимают, Яна. Они понимают даже то, что мы от них скрываем.

Они допили чай. Яна помогла убрать со стола и засобиралась домой. В прихожей Елена Дмитриевна вдруг обняла её. Крепко, по-матерински, прижав к своей груди, пахнущей ванилью и старой шерстью.