Книга Сосед сверху, страница 2 – Елена Валерьева

— У вас там что, Ноев ковчег затонул? — спросила я вместо приветствия.

Он перевёл взгляд с моего лица на торчащую из куртки чёрную морду котёнка, потом на Кнопку, которая уже захлёбывалась лаем, и только после этого ответил:

— Трубу сорвало.

Голос у него был низкий, уставший и очень ровный. Опасный какой-то голос. Не потому, что громкий или грубый, наоборот — потому что таким голосом обычно говорят люди, которые не привыкли объясняться дважды. Я ещё раз посмотрела на воду, на его мокрые плечи, на детский плач за спиной и вдруг заметила маленькую девочку в дверном проёме комнаты. Худенькая, в пижаме, с огромными глазами и лицом человека, который слишком старается не мешать взрослым.

— Электричество вырубили? — спросила я уже другим тоном.

— Частично.

— Ребёнок ваш?

Он замолчал на секунду. Совсем коротко. Потом сказал:

— Племянница.

Кнопка, решив, что драматургии не хватает, сорвалась с места и рванула к его босым ногам с выражением чистой уголовной ненависти. Мужчина даже не шелохнулся. Только чуть опустил взгляд, а я едва не уронила котёнка, пытаясь одновременно схватить шпица, не дать воде попасть в кроссовки и не выглядеть полной идиоткой. За моей спиной на лестнице уже скрипнула дверь — разумеется, Тамара Ильинична почуяла сюжет быстрее, чем пожарная сигнализация.

— Лидочка, — донеслось снизу её театральным шёпотом. — У вас там всё горит или просто мужчина?

Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла. Мужчина всё ещё стоял в дверях, мокрый, мрачный, босой, с ребёнком за спиной и выражением лица, будто он в этом доме ненадолго, а проблемы уже прописались навсегда.

Тогда я ещё не знала, что именно так всё и начнётся.

Утро в старом доме никогда не начинается тихо. Оно начинается с того, что кто-нибудь хлопнет дверью так, будто ненавидит всё человечество, потом во дворе закричит дворник, потом наверху кто-то уронит табурет, а внизу Тамара Ильинична откроет окно и объявит миру, что ночью опять был сквозняк, потому что “я по суставам чувствую”. В семь тридцать Кнопка уже сидела у меня на груди и дышала в лицо с видом существа, которое считает сон буржуазным предрассудком. Платон лежал в ногах, тяжёлый как чувство вины, и явно полагал, что если я не встану немедленно, миска опустеет навсегда.

Я открыла глаза и первой мыслью было не “кофе”, не “работа”, не “зачем я родилась женщиной с ипотекой”, а “вода”. Второй — “мужчина сверху”. Третьей, самой неприятной, — что я отлично запомнила его лицо. Не то чтобы он был каким-то картинно красивым. Скорее из тех мужчин, которых художники рисуют жёсткими штрихами: высокий лоб, тёмные глаза, усталый рот, плечи человека, привыкшего носить тяжёлое не только руками. Я перевернулась на спину и уставилась в потолок с выражением женщины, которая чувствует приближение проблем, но пока надеется, что они хотя бы дадут выпить кофе.

Кухня встретила меня запахом корма, вчерашнего чая и котёнка. Чёрный комок несчастья спал в коробке у батареи, завернутый в старое полотенце, и выглядел уже не как жертва мировой несправедливости, а как будущий бандит районного значения. Лапу я ему промыла ночью, как смогла, обработала, наложила повязку и даже заставила проглотить антибиотик в микродозе. Он шипел на меня так, будто я покушалась не на его инфекцию, а на его свободу. Кнопка сидела рядом и смотрела с выражением ревнивой жены, Платон — с профессиональным презрением старшего кота к молодому поколению.