Книга Тени княжеской усадьбы, страница 103 – Елена Михалёва

Казалось, само время замерло, застигнутое врасплох этой словесной пощёчиной.

Пауза длилась не более двух секунд. Первым опомнился Герман Обухов.

Он сорвался с дивана с такой энергией, что старый Борис Иванович инстинктивно протянул руку, чтобы удержать сына, но не успел. Молодой граф шагнул вперёд. Всё его тело напряглось. Лицо исказила не холодная аристократическая ярость, а острая потребность защитить дорогого ему человека. Глаза, тёмно-серые с зелёными искрами, вспыхнули таким огнём, что Жорж невольно дёрнулся в руках конюхов.

— Как вы смеете! – со всем презрением повысил голос Герман. – Как смеете обращаться так с дамой?! Вам ли, у которого за душой нет ничего, кроме лжи и трусости, судить её за стремление открыть вашу грязную правду?

Почти одновременно, словно эхо этого взрыва, из угла комнаты прозвучал голос Марьи Андреевны. Ирецкая вскочила и сделала в воздухе беспомощный, отстраняющий жест, будто пытаясь отвести от себя скандал, как заразную болезнь.

— Варвара Николаевна! – в её напряжённом возгласе прозвучала не забота о воспитаннице, а ужас перед неминуемым крахом репутации, дисциплины и её собственного тщательно выстроенного положения. – Это уже слишком! Это непозволительно! Мы должны уйти. Сию же минуту уехать обратно в Смольный!

Её взгляд метнулся к князю Голицыну, ища спасения, но тот оставался неподвижен и поражён. Всё в его позе и мимике кричало о последнем отчаянном отрицании очевидного.

Полковник Бражников не пошевелился. Он сидел, откинувшись на спинку дивана. Но если секунду назад в его позе читалась отстранённая готовность слушать, то теперь её сменила каменная непреклонность. Лицо полковника огрубело, глубокие морщины у рта и на переносице залегли резче, жёстче. Он не сводил пристального взгляда с Жоржа. Полковник медленно, с отвращением покачал головой и процедил сквозь зубы:

— Вот она. Истинная личина. Ни искры чести и воспитания. Одна лишь подлость.

Но самая страшная перемена произошла с Венерой.

Её тихие, сдавленные рыдания, оборвались на полузвуке. Она замерла, прижав ладони к лицу. Ей словно стоило нечеловеческих усилий оторвать руки от щёк. В широко открытых, покрасневших глазах разыгралась буря. Шок сменился неверием. Вслед за ним поднялась волна обиды. И, наконец, сквозь слёзы и боль пробилось страшное прозрение.

Княжна смотрела на Жоржа теперь не как на своего изгнанного, несчастного героя, образ которого годами лелеяла в душе. Она словно видела его впервые. Высокого, красивого, но с искажённым злобой и высокомерием лицом. Человека, который был готов ради своих целей терзать её страхами, убить её птицу, использовать смерть подруги. Который стоял теперь, оскалившись, и метал в её единственную защитницу грязные оскорбления.

Венера не произнесла ни слова. Она просто смотрела.

Князь Голицын выпрямился и сделал шаг вперёд, оттолкнувшись от каминной полки.

Он двигался медленно и тяжело, будто на его плечи внезапно свалилась неподъёмная ноша прожитых лет, стыда и разочарования. Он стоял спиной к холодному очагу, и его высокая, ещё мощная фигура вдруг показалась иссохшей, постаревшей на десятилетие за эти минуты.

Когда он заговорил, в его обычно густом, громоподобном голосе не было прежнего огня. Не зазвучало и ярости Германа, паники Ирецкой или солдатской прямоты Бражникова. Только холод.