Книга Гостиница, страница 93 – Кит Даффилд

Фотография, внутри которой я сейчас оказался, была сделана за несколько месяцев до того, как наша семья распалась навсегда.

«…Пока не одумаешься, тебе в этом доме не место…»

«…Ты слышал, что сказал отец, Флетчер? Убирайся с глаз долой!»

Первым мальчиком, которого я поцеловал в своей жизни, был Элайджа Мейфер. Случилось это на летних каникулах, когда я, окончив колледж, вернулся домой. Мои родители устроили в тот день свою легендарную садовую вечеринку – она была ежегодной традицией семейства Рен. Сияло калифорнийское солнце, шампанское текло рекой, а возле дома собрались друзья, соседи и почетные гости из числа местных высокопоставленных лиц.

Мы с Элайджей с детства вращались в одном кругу. Жили по соседству, учились в похожих школах, оба окончили магистратуру по психологии, я – в Стэнфорде, а он – в Гарварде. Мы не были близкими друзьями, но я чувствовал, что мы с ним похожи и он вполне может оказаться таким же, как я. В то лето что-то в нем расцвело: плечи стали шире, взгляд – уверенней. Мы захмелели, напившись мохито, и уединились в мамином розарии. Сидели, говорили о колледже и любимой музыке, о лучших сериях «Принца из Беверли-Хиллз» и о планах на будущее. Обо всем на свете и ни о чем в особенности. Никто из нас ни в чем не признавался, все случилось само собой. Мы просто поцеловали друг друга, и это было волшебно. Будто бы я только что научился дышать.

Сейчас, по прошествии лет, это кажется забавным. Все вышло как в избитом анекдоте: два голубка из Лиги плюща милуются в кустах, где их случайно застает садовник. Однако в реакции моих родителей не было ничего смешного. Я унизил их в глазах всего света, и они твердо решили меня покарать. Рены никогда не прощали обидчиков.

Они, я думаю, всегда подозревали, что я гей. Я об этом догадывался по тем косым взглядам, которые отец бросал на меня за ужином, по маминым постоянным упрекам, что я никак не заведу себе девушку. Уверен, они надеялись, что это лишь этап, который я перерасту, или, может быть, что отец вправит мне мозги с помощью виски, мужских разговоров по душам и язвительных шуточек насчет женщин. Однако ничего не получилось. Я остался таким, какой есть, и, когда они в конце концов убедились в этом, я стал им противен.

Отец назвал меня слабаком и дегенератом, а мать – закоренелым эгоистом, который намеренно разрушил их мечты о внуках. Братьев или сестер у меня нет, так что я нес факел в одиночку. Будущее, которое представляли себе родители, – семейные посиделки в Санта-Барбаре, сын и его красавица-жена, малютки Рен, скачущие вокруг, – исчезло, пошло прахом из-за моего постыдного извращения. Оно, помимо всего прочего, считалось грехом и ставило под угрозу их репутацию. Родители хотели, чтобы окружающие завидовали тому, как высоко взлетело благородное семейство, а не морщились, услышав о порочных наклонностях сына. Обезумев от стыда, я со слезами вымаливал прощение, но они были непреклонны. Они сказали, что не хотят меня больше видеть, и указали на дверь.

Удалили меня, как опухоль.

Все это пробудило страх, который долгое время таился в самой глубине моей души и который я никогда не решался высказать. Страх, что я чужой; что мои родные – люди одной плоти и крови со мной – меня не любят, а значит, любить меня вообще невозможно; что я какой-то неправильный человек и этот дефект не исправить.