Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 155 – Елена Михалкова

Чума аккуратно положил его на край ямы. Щиколотки стягивала веревка, и Саня не мог ни встать, ни сесть. В загоне беспокойно захрюкали Белка и Стрелка.

— Уро-ок! – сказал Чума, возвышаясь над ним, и ткнул в мальчика пальцем. Он был в клетчатой рубахе Кабана, которая не сходилась на его брюхе. – Урочек! У дурачка хлеба-ало не зава-алено! Завалить пора! Завалить!

— Свое хлебало завали!

Саня обрушил на Чуму все матерные ругательства, которые знал. Ему было жутко, так жутко, что даже мат не помогал.

Чума обозлился. Но впервые на памяти Сани он держал себя в руках. Скривившись от боли в боку, он присел и склонился над мальчиком.

— Завалить! – негромко сказал Чума, будто самому себе.

И мечтательно улыбнулся.

Саня Симонцев не видел ничего страшнее этой улыбки. Он хотел закричать, но Чума тихонько толкнул его в плечо, и мальчик, поперхнувшись воплем, покатился на дно ямы.

Внизу было невыносимо холодно. Чума возвышался на краю могилы, за ним стоял серый воздух, из которого кто-то смотрел на Саню – бесстрастно, как на незнакомого покойника.

— Я живой, – пересохшими губами проговорил мальчик, враз поняв, что сейчас произойдет. – Я живой!

Чума, не ответив, отошел.

Вернулся он с лопатой.

Первый ком земли упал рядом. Земля брызнула, ударила Саню в лицо. Он до крови прикусил губу. Второй попал ему на ноги. Третий, четвертый, пятый…

Когда земля покрыла его равномерным слоем, мальчик закричал.

Он орал, извивался, пытаясь отползти в сторону, и все это время в нем жила безумная надежда, что Чума просто издевается. Что он так шутит.

Что он не станет закапывать его заживо.

Чума работал молча, с неутомимой оголтелостью. Он стащил рубаху и отшвырнул в сторону. Брюхо болталось, как мешок, в такт его движениям. До мальчика доносился звук, с которым лопата входила в землю, затем негромкое чавканье, когда Чума поднимал ее, и наконец влажная россыпь падала на него, разбиваясь и разлетаясь в стороны. Земля летела ему в глаза и в уши. Он мотал головой, он ухитрился отползти к дальней стенке ямы…

Но это не помогло.

Его неумолимо погребало под слоем земли.

Чума начал бормотать. «Урок, – тянул он, – образование получит… Ученье – свет, а неученье – тьма… Дела-делишки! А чего? Человеком станет. Че-ло-ве-ком!»

— Перестань! – заорал Саня, не выдержав. У него вырвался сиплый крик – он сорвал горло. – Прекрати!

Новая порция земли.

Мертвый мальчик вышел из-за спины Чумы и присел на край ямы. Он был кареглазый, веснушчатый, с выгоревшими на солнце русыми волосами. В глазах его мелькнуло сочувствие.

— Сейчас начнешь плакать и маму звать, – сказал он. – Точно тебе говорю. Я звал. А ведь у меня и мамы-то не было.

Тогда Саня Симонцев – то, что от него осталось и еще могло принимать решения, – закрыл глаза, замолчал и больше не издал ни звука.

Первым ушло тепло. Он окоченел. Не осталось ни единой клетки, которую не пронизал бы холод.

Вторым – движение. Сначала он еще ворочался и извивался, сбрасывая с себя ужасный груз. Но Чума трудился без устали. Яма заполнялась землей, и в конце концов Саня согнулся, как младенец, и закрыл голову руками. Тело стискивало все сильнее, словно он попал в жернова. Он чувствовал, что грудь больше не поднимается, когда он пытается вдохнуть. Его расплющило. Земля давила со всех сторон, даже на веки; земля вжимала ему глаза в глазницы, и в ушах его стоял уже не голос Чумы, а шум земли.