Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 178 – Елена Михалкова

Он встречал эти лица. Видел, как смотрит на него старший сын в первой приемной семье. Серафиму велено было называть его братом, но он только молча таращился исподлобья, закусив губу, а на ругань взрослых принимался мычать и вываливал язык, изображая идиота. А вот сынишка, семнадцатилетний козел, как раз любил использовать слово «братик». «Иди сюда, братик. Ложись со мной, поговорим по душам». Ну, Серафим был не дурак и прекрасно знал, чего от него хотят. Так что при себе он таскал маленькую отвертку и был готов пустить ее в ход. Правда, необходимости так и не возникло. Козел оказался ссыклом.

Иллюзий Серафим лишился очень рано. Родная бабка однажды провела ликбез, доходчиво объяснив, что его может ждать, если он пойдет смотреть с улыбчивым соседом щенят или котяток. Бабка донесла всю картину целиком буквально двумя метафорами, и пока потрясенный Серафим недоверчиво пялился на нее, еще и влепила ему оплеуху – чтобы крепче запомнил. Сработало. Он и запомнил, и поверил. Тем более его приятели по уличным играм позже подтвердили бабкину правоту и дополнили несколькими живописными подробностями.

В детдоме воспитатели следили и пресекали на корню все сексуальные поползновения. И все равно кое-что просачивалось, ил поднимался со дна: и анекдотцы ходили грязные, и не дай бог было заслужить какое-нибудь поганое прозвище – будут зажимать в сортире и щупать под мерзкие хохотки.

Серафим попытался поднять руку – и не смог. Его как будто отключили от собственного тела. Он чувствовал лишь холод и ощущал, что укрыт одеялом.

В ушах у него стояли какие-то горячие пробки, словно ушные ходы залило кровью. Застонав от усилия, Серафим поднес руку к голове. Крови не было. Глаза пока не успели привыкнуть к темноте, вернее, к полумраку, но пальцы остались совершенно сухими. Невыносимо хотелось пить. У коробки, в которую его бросили, как котенка, то и дело куда-то смещались стены. Он подвигал глазами, покрутил головой и понял, что это никакая не коробка, а внутренность багажника. Детали начинали проступать из полумрака. Серафим дотронулся до холодного пластика сидений, провел пальцами по ворсистой поверхности, на которой лежал сам. Повозился и с негодованием осознал, что на него нацепили памперс.

Он попробовал приподняться, но стукнулся головой о легкую крышку, которая подлетела вверх и снова ударила его по макушке. Втянув голову в плечи, мальчик испуганно притих. Куда его привезли? Где он вообще? Ясно одно: надо нахрен валить отсюда. Никто не придет и не спасет – вот что Серафим выучил твердо за свою недолгую жизнь. Единственный человек, который может это сделать, – дядя Ян. Яныш, как Серафим его называл.

При мысли о дяде его охватила тоска, которая была сильнее ужаса. Яныш, должно быть, ищет его, а найти не может, и если Серафима прикончат, он так никогда и не узнает, что произошло. А еще он старый, ему пятьдесят четыре года, у него может просто сердце разорваться пополам – и все. Лупоглазый санитар скажет: «Отпрыгал свое дедок», а потом начнет, облизываясь, шарить по его карманам. Бабушка умерла от инфаркта, Серафим хорошо помнил, как все происходило.

«Кровью у меня будете харкать, суки», – пообещал мальчик в адрес уродов, из-за которых он здесь оказался. Их было двое. Пусть даже второго мальчик видел недолго, его поганую харю он запомнил накрепко. Покажи ему хоть тысячу уродов, своего он узнает всегда.