Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 208 – Елена Михалкова

Затем – Чингачгук. Три секунды на бросок. Через три секунды перемещения Чумы станут непредсказуемыми. Скорее всего, он кинется на них, и тогда кирпич бесполезен.

Последний – локомотив. Генка и рад бы тренироваться, но сшибать ему было некого. Ни Макар, ни Саня роль Чумы сыграть не могли. Все трое вслух повторяли одно и то же, как заклинание: «Подбежать. Толкнуть. Повалить». «Размазать его, как корову по рельсам», – бросил Макар, когда они только начинали выстраивать игру. После этого Генка и стал локомотивом.

Тайник устроили в углу под пустующей нижней койкой. Место было ненадежное, но лучше ничего не нашлось.

До отъезда Кабана оставалось четыре дня. Из трех необходимых предметов у них было пока только оружие. Предстояло добыть веревки, которыми они свяжут Чуму, и подходящую посудину.

Пока они готовились, тренировались, роняли бедного Генку, спорили о тактике и обсуждали ошибки, Саня существовал почти в своем теле. Почти. Исчезало раздвоение, когда один Симонцев, довольно взрослый и усталый, наблюдал снаружи, как второй проживает свою глупую маленькую жизнь. На какое-то время Саня, поглощенный подготовкой к побегу, обретал целостность.

Это не было похоже на счастье. Но было похоже на избавление от боли.

Он смотрел на Макара, который разве что не искрился от воодушевления, и понимал, что Илюшин испытывает то же самое. Только в отличие от него Макар в этой холодной, тоскливой, душу вынимающей раздвоенности существовал куда дольше.

* * *

От идеи стянуть моток веревки отказались. Заметят и Кабан, и Чума. Лучше всего было бы незаметно отрезать от мотка по куску, но отрезать было нечем. «Да и к мотку не подберешься», – охладил Симонцев порывы Рудного, который собирался рвать веревку голыми руками.

Пришлось использовать пододеяльник. С этого момента их план перешел в опасную фазу. Объяснить Кабану найденный при обыске кусок кирпича они бы еще сумели. А вот испорченный пододеяльник – уже нет. Все надежды были на то, что Кабан до отъезда не заявится со шмоном.

Пододеяльник аккуратно разодрали на полосы.

— Кабан, сволочь, какое прочное бельишко закупил, – ворчал Илюшин. – Не пожмотничал!

— А он вообще на нас не экономит, – отозвался Симонцев. – Широкой души человек!

— Благодетель!

— Тихо вы, мешаете! – рявкнул Генка.

Из лапши, в которую накромсали пододеяльник, он сплел четыре веревки. Важна была не длина, а прочность. Веревкам предстояло удержать брыкающегося Чуму.

Оставалась посудина.

Луковицу Саня загодя стащил в забое. Маленькая крепенькая луковка в золотой шелухе. На нее возлагалось столько надежд, что до дня икс луковка негласно была признана четвертым обитателем камеры, которому предстояло положить свою овощную жизнь во спасение остальных. Илюшин ручкой изобразил на шелухе сощуренные глазки и плотно сомкнутый ротик. Луковица сразу обрела характер – замкнутый, неуживчивый и принципиальный. Назвали ее Борисом.

Посудина не попадалась на глаза. Закончилась подготовительная неделя, истек понедельник, наступил вторник. Посудины не было. Ни плошки, ни тарелки, ни чашки, вернее, ничего, чем можно было бы их заменить. Этого Симонцев никак не ожидал. Разнообразных емкостей вокруг хватало. Он не подумал, что утащить в шахту хотя бы одну окажется невыполнимой задачей. Одно дело – спрятать под футболкой луковицу, другое – чашку или тарелку. К тому же Кабан заметил бы нехватку.