Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 33 – Елена Михалкова

— Сам пробуй, – немедленно отозвался тот с раздражением. – Нашел дурака!

Саня поймал предостерегающий взгляд Макара, прикусил губу и принялся полоскать тряпку в ведре.

— Лан, прогуляюсь до сортира. – Гена поднялся. – Вы, это… Никуда не уходите без меня!

Он загоготал, очень довольный своей шуткой, и вразвалочку пошел к занавеске.

— Сбегать надо так, чтобы не поймали, – сказал Макар. – Ты знаешь, что эти козлы сделают с нами за попытку побега?

— Что?

— План должен быть – вот такой верный. – Макар крепко сжал кулак и показал Симонцеву. – И после побега мне лично должно быть лучше, а не хуже, ясно?

Саня непонимающе уставился на него.

— Чего ты вылупился? Ты-то домой побежишь, к мамочке под крыло. А мы куда?

— Не знаю… Тоже домой? – глупо спросил Саня.

Илюшин некоторое время смотрел на него, как показалось Симонцеву, с презрением.

— Это ты Генке скажи, которого продали, как козла.

— Э, слышь, не зарывайся! – донеслось из туалета.

— А у меня вообще дома нет, – добавил Макар. – Мне куда бежать, по-твоему?

— Как это – нет дома? Так не бывает.

Илюшин сухо рассмеялся и отошел.

* * *

Живых людей можно держать как попугайчиков в клетке.

Это было открытие номер раз.

Бывают дети, лишенные дома. Они не выглядят как беспризорники, или цыганята, или те развязные девчонки из интерната, о которых взрослые говорили, поджимая губы: «Неблагополучные». Илюшин выглядел… симпатичным. Чистоплотный. С грамотной речью. Он даже матом почти не ругался, в отличие от Гены. Для Сани Симонцева это был показатель высокой внутренней культуры. И такому подростку некуда идти?

Это было открытие номер два.

Его, Саню, можно бить просто так, и никого за это не накажут.

Это было открытие номер три.

Открытие номер четыре: с содой посуда отмывается лучше, чем с мылом.

На следующий день все повторилось: и петля на шее, которую его товарищи по несчастью пренебрежительно называли шнурком или хомутом, и ведро с мокрой тряпкой, и чистка овощей. Но главное – загадочки. Чума не желал играть в подвижные игры, он желал сплочения коллектива. От этого выражения у Сани мороз бежал по коже. Представлялось, что в финале этого сплочения их троих просто слепят друг с другом, как пластилиновый ком, и наружу будут торчать переломанные руки и ноги.

Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…

Они перебрали кучу вариантов, и все оказались неверными. Один раз показалось, что угадали, – когда Макар в сердцах брякнул: «Морская фигура, какая ж ты дура!» и Чума начал тоненько хихикать. Хихиканье переросло в смех, он повалился на ковер, тыча пальцем в Илюшина и восторженно повторяя: «Ду-у-ура! Ду-у-ура!» Но затем перестал смеяться, сел и заорал, что ругаться плохо, они плохие мальчики, а плохих мальчиков наказывают…

Все это время Сане казалось, что ответ где-то рядом, летает, издевательски ухмыляясь, как невидимый Чеширский кот. Чума разозлился всерьез. Он толкал их, лягал, а Гену повалил на пол и занес над его головой огромный кулак. Рудного спасло от увечья только то, что Илюшин заорал сзади: «Не отдадим Курилы японцам!», и Чума обернулся в изумлении. Все уставились на Макара, а тот сказал как ни в чем не бывало: «Морская фигура, береги Курилы». Чума нахохлился, но отошел от перепуганного Гены и снова плюхнулся на ковер.