Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 37 – Елена Михалкова

Саня отчетливо видел этот приклад, врезающийся в безволосый жирный подбородок Чумы. «Мальчики спасены», – говорит кто-то мужественный в хриплую рацию. А снаружи уже поджидают журналисты с телекамерами.

Он так отчаянно этого ждал, что каждый раз, когда за дверью оказывался Чума, испытывал искреннее изумление. Когда же, когда? Его же должны искать! Весь город стоит на ушах! Везде развешаны его портреты. Вместо потерявшихся собак на каждом столбе – Александр Симонцев. «Вознаграждение за любые сведения гарантировано». Потом он начинал вспоминать, что у бабушки слабое сердце, и содрогался: а вдруг бабушка умерла? И она никогда не узнает, что его спасли…

Мысленно он уже был на свободе. Просто реальность по какой-то необъяснимой причине отставала от воображения. Но это отставание должно быть совсем недолгим! Еще один, максимум два дня – и раздастся: «Всем лежать, руки за голову»…

Днем он возвращался в действительность и осваивался в ней.

Их подвал, вернее, камера именовалась шахтой. «Лучше в шахте день, чем в забое час», – говорил Рудной, и первое время Саня не понимал, что это значит. Забой же и есть в шахте! Но потом разобрался.

«Забоем» называлась работа по дому. «Кого сегодня в забой, ну?» – спрашивал по утрам Макар, как будто это они решали. Тут же заключался спор, кого выберет Чума, и проигравший огребал щелбан.

«Верхний» дом был банкой, иногда – котлом. «Почему котел?» – поинтересовался Саня. Илюшин взглянул на него снисходительно: «Потому что там черти, ясно?»

Новые понятия образовывались мгновенно, иногда на его глазах. Однажды Саня оговорился и вместо «Чума придет с загадочками» сказал: «Чума придет с подарочками». «Санта-Клаус, блин!» – немедленно отозвался Макар, и на некоторое время Чума стал Сантой.

Иногда шахта превращалась в базар. Возможно, потому, что делать здесь было нечего, кроме как базарить. А может быть, и нет. Как-то шахту окрестили теремком, потому что Макар, когда выключили свет, вдруг сказал таинственным голосом:

— Тук-тук!

— Кто там? – неуверенно отозвался Саня.

— Я – Макарушка-норушка, – задумчиво сказал Илюшин и тягучим голосом Чумы продолжал: – Я-а – дебилушка-братушка…

Саня и Генка захихикали.

— Я – упырь Дима, кол мне в грудину… Я – Геннадий, судак в маринаде!

Тут уж засмеялся только Симонцев.

— Я – Санек, с глазами пенек! – подытожил Макар, и Рудной удовлетворенно заржал.

После этого дня три называли камеру теремком, а затем «теремок» закрепился за сортиром, а их подвалу вернули старое прозвище.

После загадки про носки Чума на некоторое время унялся. У него хватало и других игр. Вышибалы, «светофор», «веревочка», «скакалка», которая имела к привычным прыгалкам отдаленное отношение… Редкое понятие, попавшее в голову Чумы, сохраняло первоначальный смысл. Словно пропущенные через мясорубку, они вылезали наружу обрывками прежних значений, из которых слеплялось нечто новое, уродливое и маловразумительное.

На пятый день заключения Симонцев впервые услышал, как Чума бредит.

Макар с Геной называли это гоневом. Гонево оба ненавидели едва ли не сильнее загадочек, и долгое время Саня не мог понять почему. Чума всего лишь спускался к ним в подвал, усаживал их перед собой и заводил рассказы. Это были бессвязные повествования. Больше всего они напоминали сель. Еще маленьким Саня увидел репортаж по телевизору. Грязевой поток несся, то выбрасывая наверх коричневую струю, то играючи подкидывая камни, и вдруг из пенистой бурой массы высовывался, будто подпрыгнув, целый шкаф, капот машины или острый лодочный нос. Остатки человеческого быта, жалкие и страшные.