Книга Мертвый кролик, живой кролик, страница 121 – Елена Михалкова

— Я позвонила ей в субботу, когда пропал Егор. Юрий рассказал мне, что случилось. А мы давно уже с Ниной договорились: если произойдет что-то из ряда вон выходящее, я сразу ей сообщу. И вот я… Позвонила. Сказала. Нина попросила о встрече. Вернее, поставила перед фактом, что приедет ко мне. Господи, не могу отделаться от мысли, что это я… это из-за меня…

Рот у Веры перекосило, и из груди вырвалось странное подвывание. Губы посинели. На щеках вспыхнули багровые пятна, и побелела кайма губ. Бабкин всерьез испугался, что у Шурыгиной эпилептический приступ, но из глаз Веры хлынули слезы, и Сергей понял, что судорог можно не бояться.

Бабкин не знал, что делать с плачущими женщинами. Вера Шурыгина была создана для того, чтобы осушать чужие слезы, а не проливать свои!

Илюшин, подлец, не двинулся с места. Сидел и с отстраненным интересом наблюдал за Верой. Сволочь! Вот кто способен парой слов привести в чувство хоть женщину, хоть ребенка, – так ведь нет, сидит пялится, как в опере!

Злясь на них обоих, Бабкин сгреб со стола ворох бумажных салфеток и сунул Вере.

— Виноваты в чем? – спросил он. Может, проговорится в приступе раскаяния, что убила подругу.

Вера по-прежнему страшновато подвывала, теперь уже без слез. Он испугался, что придется вызывать врача. Замечательно прошел опрос свидетеля!

— Я… ей… завидовала…

Она начала икать. В другое время это показалось бы смешным, но только не сейчас. Вера напоминала кошку, безуспешно пытающуюся отрыгнуть комок шерсти. Бабкин зашипел на Илюшина, и тот снизошел: налил из чайника воды в чашку.

Сергей смочил ей лицо, поднес чашку к губам. Едва сделав два глотка, Вера вскочила и кинулась в туалет. Он слышал, как ее рвет.

Вера долго умывалась. Вернулась красная, но с мертвенно-белыми полукружьями под глазами и таким же пятном на подбородке. Упала на стул.

— И… извините.

Бабкин с Илюшиным выжидательно смотрели на нее.

— Я… не ожидала сама… простите! – Каждое слово давалось ей с трудом.

Макар наклонился к ней и доверительно спросил:

— Вера, что вы сделали?

Она глубоко вздохнула.

— Я ей желала зла! Думала о ней плохо. Представляла… всякое.

— Например?

Вера протестующе выставила перед собой ладонь.

— Пожалуйста, не надо! Это дрянные… постыдные мысли. А я их перебирала, наслаждалась ими! Ох, как стыдно!

Она прижала ладонь к глазам.

— А почему вы думали о Нине плохо?

Вера перевела дыхание. Пятна постепенно исчезали, лицо приобретало нормальный цвет.

— Можно я покурю? – тихо спросила она. – В смысле, нет ли у вас сигарет? Я не держу их дома… И вообще… Просто сейчас… Вы меня простите, пожалуйста…

— Минуточку. – Бабкин поднялся, прервав этот сбивчивый поток извинений, и вышел в прихожую.

В куртке у него всегда лежала пачка. «Не нужно недооценивать общность курильщиков», – назидательно отвечал он Илюшину, когда тот посмеивался над ним.

Он вернулся на кухню, протянул сигареты Вере. Помог прикурить – у нее дрожали руки. Сделав глубокую затяжку, Вера подошла к окну и открыла форточку.

— Сейчас мать начнет кричать, – почти спокойно сказала она. – Когда учует дым. Где-то через четыре минуты. Круче любой сигнализации.

В кухню ворвался холодный ветер, полоснул Бабкина по щеке.

— Так почему вы плохо относитесь к Нине? – повторил Илюшин.